И Какибай безнадежно махнул рукой.

— Ну, а что дальше? — нетерпеливо спросил Ержан.

— Смолчал. Вот что дальше. Смолчал и остался в числе передовиков. Но прежнего духа во мне теперь не было. Нет, товарищ командир, я стал замечать все, что творилось вокруг меня. Как говорится, слепой за что ухватился, за то и держится. Вот так и слепые мои руководители держались за меня до той поры, пока я не сдал и другие меня не обошли, — медленно, да уверенно. Вот так я и прозрел.

Некоторое время Какибай щелкал пальцами по доске.

— С тех пор запала мне в сердце тайная думка, подтачивала она меня и лишала сна. Только сейчас я впервые заговорил об этом. Даже своей Марияш не рассказывал...

Уже сгустились сумерки. Бойцы стали зажигать свечи. Ержан и Какибай, подставляя грудь вечернему ветру, смотрели в степь, постепенно погружавшуюся в темноту, на пучки огней, видневшиеся вдалеке, на неясные силуэты гор. Какибай, испытывая неловкость оттого, что Ержан молчит, протянул: «Да-а», — и пошел на свое место.

«Почему он мучается?» — подумал Ержан. Ведь ничего нечестного не сделал. Заставили. «И даже Марияш не рассказал...» Ержан хорошо помнил Марияш. Она два раза приходила к Какибаю на свидание. Смуглая, круглолицая, миловидная и очень застенчивая. Когда солдаты стали беззлобно подтрунивать над ней, покраснела и отвернулась. А сегодня, на станции, Ержан видел Марияш в объятьях Какибая. Уткнувшись лицом в грудь мужу, она плакала навзрыд и не могла унять слез.

Растерявшийся Какибай конфузился, дрожащим голосом утешал жену: «Перестань, Марияш. Да перестань, будет же. Постыдись людей». И старался заслонить ее от взгляда посторонних. «Даже Марияш не рассказал!..»

Поезд остановился на разъезде. Добрушин, прошмыгнув под рукой Ержана, спрыгнул на землю.

— Куда идешь? Ведь неизвестно, сколько времени простоим здесь! — закричал Ержан.

Добрушин, не слушая, прокричал: «Сейчас вернусь!» — и бросился бежать. Ержан вскипел и крикнул еще раз, но Добрушин был уже далеко и не мог его слышать. В бледном свете редких станционных фонарей мелькнула его бегущая фигура и скрылась. Ержан от злости прикусил губу.

Когда поезд тронулся, показался запыхавшийся Добрушин, он едва успел вскочить в вагон. Ержан, не помня себя от гнева, набросился на него:

— Почему уходишь без разрешения? Кто тебе позволил? Отвечай!

Добрушин стоял, вытянувшись в струнку. Но по всему было видно, гнев Ержана не особенно его встревожил — что-то другое заботило его.

— Товарищ лейтенант, — наконец проговорил он с таким выражением, будто хотел сказать: «Да не о том ты речь ведешь!» — Шожебаева нигде нет. Искал по всем вагонам — не нашел.