— Не смею обижать хозяйку: плесни ополомничек-другой. Хоть и сыт — на неделе хлебал щи у Митрия, — а так и быть, отпробую и твои, — великодушно соглашался Зубов и подвигался к столу.

Мать ставила перед ним полную миску.

— Куды столько? Это мне на неделю.

Но сам расправлялся со щами за несколько минут. Затем ел картошку с соленым огурцом и чаевничал, купая в блюдечке кольца усов. После этого закуривал и справлялся:

— Сарай-то не заперт?

— Нет. Кто на солому позарится?

— Пойду, коли.

Во многом он походил на Швального. Оба были бездомные, но с золотыми руками. Как-то я спросил дедушку, что, наверное, надоело резать солому. В ответ услышал:

— Дд-ык про меня что говорить: я вечный работник.

— Дедо, а что ты заработал? Избы у тебя так и нет.

— Избы! Ишь че захотел! — затряс он бородой, рассердившись на меня за этот неприятный для него вопрос. Но прошла минута-другая, и глаза его начинали теплеть. Всерьез хвалился: — Да я, если хошь знать, самый богатый и сильный. Сложи-ка всю-то перемолотую солому в одну кучу, што получится? А целые Карпаты! Один человек и стоко, а?

Гордился старый своей работой.

Но сейчас Зубов пролеживал кости, не вставал, никуда не ходил. Сердобольная тетка Палаша трогала его за костистое плечо, просила:

— Кукарекни хоть, янгиль мой.

Он отмахивался: отстань!

Я позвал его в колхоз.

— Нахлебничать?

Как подгородный дедо-тятя ответил. Все старики, что ли, такие гордые?

— Сторож на мельнице нужен.

— Лежать, значит, как здеся? Погожу. — Найдутся и другие работы. Скоро вот косить будем.