Затем Роби переключился на меня.

Настроение менялось у него необычайно быстро.

– Буржуазия, пропади она пропадом, – сказал он, – должна была бы явить практические примеры человеческого счастья. Но в историческом смысле она оказалась несостоятельной и все испортила. Правящий класс на самом деле слаб, поскольку единственное, на что он способен, – это все собой пропитывать и пронизывать, имитируя течение денежных масс, и внедрять капитал во все жизненные сферы, преследуя собственную выгоду. Так чисто механически растекается вода, выравнивая свою поверхность. – Теперь Роби говорил иначе, нежели раньше, не столько яростно, сколько наукообразно. Почесывая ногу, он поучал лекторским тоном, и этот тон и речи плюс рыжая борода, всклокоченная, будто извалянная в соломе, превращали и его самого в одну из диковин этой комнаты.

Но я, давний поклонник и почитатель Эйнхорна, не собирался развешивать уши, позволив ему себя заговорить. Отложив до времени возражения и критические замечания, я сказал:

– Вы упомянули о жалованье. Нельзя ли поговорить об этом поконкретнее?

Слова мои его покоробили.

– А с-сколько, вы полагаете, вам следует платить? Пока я не увижу, как вы справляетесь, могу назвать лишь умеренную цифру.

– Какую же цифру вы считаете умеренной?

– Пятнадцать долларов в неделю устроит?

– Вы, кажется, путаетесь в цифрах. Пятнадцать! Да я по пособию получу больше, не ударив палец о палец! – Я был возмущен.

– В таком случае восемнадцать, – быстро поправился он.

– Попробуйте нанять водопроводчика починить раковину меньше чем за полдоллара в час! Вы что, облапошить меня хотите? Наверно, вы шутите!

– Учтите, что эта р-работа будет полезна для вашего образования. А кроме того, это не просто работа, это по-по-поприще! – Он явно встревожился. – Ну ладно, двадцать ба-баксов, и можете бесплатно жить у меня наверху.

Чтобы я всегда находился в его распоряжении и он морочил мне голову когда вздумается? Нет уж, дудки!

– Нет, – отрезал я. – Тридцать в неделю за тридцать часов.

Расставаться с деньгами ему было очень нелегко – я видел, как он мучается от одной мысли об этом.

Наконец он выговорил:

– Хорошо. Когда вы пообвыкнетесь. А пока – двадцать пять.

– Нет. Тридцать, я же сказал.

– Зачем вы втянули меня в этот жуткий торг! – вскричал он. – Это же ужасно! Какого дьявола! Теряется высокий смысл всего, что я задумал!