— Вы случайно не в Хохлово?

— Туда, — сказал шофер, не оборачиваясь.

— Вы — Антоныч?

— Он самый.

— Может, подкинете?

Шофер не ответил.

— Вы не сомневайтесь, я заплачу…

И опять не дождался ответа.

— Может, помочь вам?

Антоныч наконец обернулся, внимательно оглядел его с ног до головы, усмехнулся:

— Замараетесь. Лучше залазьте в кабину. Я сейчас…

Владимир Петрович залез в кабину, поскрипел пружинами сиденья, пристроил чемодан под боком, облокотился на него. И задремал. Он не слышал, как машина взяла с места, не видел, как миновали они последние домики поселка. Потом его начало покачивать, подбрасывать — он открыл глаза. Черные руки Антоныча тяжело лежали на баранке. Впереди темнела унылая, грязная дорога. Морозец лишь слегка прихватил ее. Владимир Петрович чувствовал, как рушится под колесами тонкий наст, сквозь шум мотора слух его улавливал порой хлюпанье и чмоканье дорожной хляби.

— Минут за тридцать доедем?

— За тридцать не доедем.

— Это пять километров-то?

— Двадцать пять: в Клинках мост обвалился — крюку дадим.

Владимир Петрович стал глядеть на дорогу. Мимо ползли пригорки и ложбины, кусты и рощи, пустые поля и луговины с пожухлой травой.

— «На утренней заре пастух не гонит уж коров из хлева», — вслух вспомнил Владимир Петрович стихи, которые учил в детстве, и Антоныч понимающе закивал ему.

— «Из «Онегина», — сказал он. — «Встает заря во мгле холодной, на нивах шум работ умолк…»

«Сколько ему лет? — думал Владимир Петрович. — Щеки румяные, а на висках морщины… Третий десяток давно уже, наверное, разменял…»