— Где мы? — спросила она, когда Булатов выключил мотор, а затем и фары.

— Когда-то здесь было весьма примечательное местечко. Но теперь оно утратило свое значение. — Булатов распахнул дверцу.

На воле оказалось не так уж и темно, шли первые дни июля, дни были длинные, ночи короткие и прозрачные. От земли поднималось мягкое тепло, стрекотали кузнечики, пахло травами.

— Как в украинских степях! — сказала Ия. — Удивительно, рядом город — и вот так по-степному.

— Город не рядом, а он тут, мы же в городе, в черте бетонки. Это бывшая дача Сталина, так называемая ближняя. Вот по этой дороге, туда, туда, меж сосен и елок… Пошли!..

Он запер на ключ машину, и они пешком двинулись по дороге меж сосен и елок.

— Говорят, что в свое время не только мы с вами оставляли тут свои машины и дальше шли пешком, но даже и члены Политбюро это делали, — сказал Булатов, — За точность сведений не ручаюсь. Но, во всяком случае, о многом, об очень многом могли бы порассказать эти дорожки и эти места.

Они уперлись в глухие темные ворота, в стороны от которых уходили в молодой сосняк такие же глухие высокие заборы.

— И все? — удивленно сказала Ия.

— Все, — ответил он. — Пошли назад. А вы чего бы еще хотели?

— Туда, за ворота.

— Заперты. Увы!

— Василий Петрович, — заговорила Ия, когда они тихо шли обратно, — о вас знаете что говорят? Что вы сталинист.

— А кто говорит?

— Да так, разные, в воздухе это плавает, как пух с тополей. Другой раз смотришь, где этот тополь, нет его поблизости, а пух летит.

— А что это такое, по-вашему, сталинист, Ия?

— Трудно сказать, Василий Петрович. Из зарубежной печати я кое-что вычитала. Смысл в это слово вкладывается нехороший. Вроде бы это такой человек, который везде и всюду хочет завинчивать гайки, что-то ограничивать, запрещать, наказывать людей, принуждать…

— А не убеждать…

— Да-да.

— И безразлично, какие гайки, что ограничивать, что запрещать, за что наказывать, кого принуждать?