Подумав так, он усмехнулся. До чего же хитроумен человек! Всему, что касается его самого, он найдет оправдание. Смотрите, как ловко отделил себя от этого Росса. Он-де идейный, а тот наемник. На самом же деле разницы между ними нет никакой. Психологи, может быть, еще и могут копаться в их душах, история же заниматься этим не будет. Для истории они оба навсегда, на вечные времена эмигранты и даже, как в Советском Союзе по сей день говорят, белоэмигранты.

Под самолетом была уже Польша. Потом приблизилась и тоже ушла Восточная Германия. Потом Западная. Дания. Голландия. А дальше началось море, а за ним возникли берега Англии.

В Лондоне их встретил Клауберг. Он слетал, оказывается, в Мадрид, а к возвращению группы, к расчетам с издательством вот подоспел. Он был бодр, полон планов, на что-то намекал, подмигивал, говорил, что, видимо, махнет в Германию, в Ганновер.

Издательство приняло работу группы, специалисты хорошо о ней отозвались, и Сабуров получил такую сумму денег в английских фунтах, на какую даже и не рассчитывал.

— Да, заплатили щедро, — сказал Клауберг. — Надо по вашему русскому обычаю, Петер, спрыснуть успех.

Юджин, получив деньги, тотчас исчез, даже не попрощавшись, а Порция Браун в издательстве и вовсе не появилась — ни Клауберг, ни Сабуров не знали, где она, да и не хотели знать. От всей группы они остались вдвоем, и вдвоем спрыскивали хороший гонорар.

Они сходили в русский ресторан «Ля водка», хозяином которого был русский, много лет прослуживший поваром в ресторане офицерской русской вдовы Любы, обобравший ее и открывший это свое заведение. На эстрадке кривлялись напудренные певцы, с надрывом исполнявшие русские романсы, драли струны балалаек балалаечники. Это была карикатура на Россию, на русское, и при виде этого почему-то вспоминался оставшийся в Москве поэт Богородицкий.

Потом они сидели и в немецком ресторане, ели сосиски с капустой, пили пиво из гигантских двухлитровых кружек.

— Ну, не жалеешь, что послушался меня, Петер? — сказал в одну из лирических минут Клауберг. — Не зря я вытащил тебя из твоей глуши? Ну скажи!

— Нет, не жалею, Уве, — ответил Сабуров. — Хотя тут вот больно. — Он указал на сердце.

— Не теряй надежд, дружище! — Клауберг пробарабанил пальцами какой-то боевой марш о пивной столик. — Не все потеряно. Мы еще туда вернемся. Еще…

— Ты меня неверно понял, — перебил его Сабуров. — Мне больно потому, что я не с ними.

— Что?!

— То, что слышишь. И если вы, — он надавил на слово «вы», — когда-нибудь пойдете туда еще раз, я уже буду не с вами, а против. Понял, Уве?