— Вестник ты мой добрый!

Но сейчас же опять забеспокоилась:

— Да он-то почему не сообщает мне ничего?

Пришла очередь Суеверину растеряться.

— Это — действительно…

Вдруг он вспомнил что-то, в замешательстве начал разглядывать Смирнову.

— Подождите, бабушка… А вы-то откуда взялись? Ведь вы вроде как в живых не состоите?

— Ну, батюшка, — обиделась старуха, — шестьдесят четвертый год живу, и паспорт всегда при мне.

— Это, бабуся, не я выдумал. Это мне Александр из открытки вычитал. На вторую, кажется, неделю войны получает он открытку, какой-то старичок прислал. Сообщает старичок, будто прямо в вас угодила ужасной силы немецкая бомба.

— Верно, — подтвердила Тарасовна, — упала бомба. Только не в меня, а в избу. И я теперь в чужой хате живу. Когда немец начал над деревней кружиться, я на огороде ковырялась. Опомнилась после взрыва и со страха в соседнее село за девять верст на четвереньках уползла. Неделю там жила. Меня в Лаваришках за погибшую считали… Ах, ты! — вдруг вскочила она. — Ведь это семиребрый Парамон мог про мою гибель Сашеньке написать, больше некому. Только он и адрес знал!

— Именно! — подхватил Суеверин. — И я хорошо вспомнил: Семиребрый! Александр тогда сильно огорчился. «Я, слышь, на фронте живой, а бабушку в тылу убило».

— То-то он, седой бес, стороной меня обходит! — воскликнула Тарасовна. — Так я пойду сейчас пересчитаю, сколько у него там ребер осталось.

Парамон оказался дома. Услыхав скрип двери, он свесил было с печки лохматую голову, но, узнав Смирнову, мгновенно нырнул куда-то в потемки.

Старуха схватила подвернувшийся ухват, стукнула об пол:

— Ты что же это, бобыль нечесаный, живую меня в землю закопал?!

Откуда-то из мрака, из-за печной трубы, послышался загробный, дрожащий голос:

— Был грех, соседка. Был… Поторопился написать. А после совести не хватило сознаться.

Недолго сердилась и бушевала старуха. Поставила ухват на прежнее место. Радость теснилась у нее в груди, била, как птица, крыльями, просилась вылететь на волю, под синее высокое небо.

— А ведь он живой, Сашенька-то! — вскричала Тарасовна. — Слышь, Парамон, живой! Да!

Старик выглянул наружу, лохматый, заросший до самых глаз.