— На прожектора! Прожектора укажут!
И вот вспыхнули прожектора. Они прорезали зарево, впиваясь в темное небо, и ложились туда, где был враг. Сюда и «отпустил» Гриша последние бомбы. Второго мая Берлин пал.
…Как всегда, и в этот день Ванюшка Куклин быстро включил мощный репродуктор, отбежал к двигающемуся по конвейеру самолету. Пал Берлин… и руки молодых рабочих заработали еще быстрее. Только Надя крикнула:
— Ванюшка, а ведь этот салют наш: на полторы минуты мы обогнали вас!
Одиннадцатого мая Гриша на открытой машине въезжал в Берлин. Впереди рядом с шофером сидел его командир.
Дом за домом, квартал за кварталом шла машина мимо сплошных развалин. Мелькали груды разбитого, обожженного кирпича, изуродованные железные балки.
. . .
Машина проезжала мимо сумрачного здания. Это была имперская канцелярия.
— Я бывал здесь, на этой улице, несколько лет назад. Да… теперь и не узнаешь. Но что это, дружок, у тебя такие глаза грустные… нет, не грустные, а какие-то далекие? — спросил генерал Кудряшова.
Гриша сначала потупил взор, затем выпрямился и, отдавая честь, проговорил:
— Я хотел бы вас просить, товарищ генерал-лейтенант… мне так хочется слетать домой.
— Да-а, — генерал-лейтенант еще раз посмотрел на Гришу и, понимая его, вспоминая свои молодые годы, проговорил:
— Чувствую. Ну, что ж, слетай на недельку. Ты имеешь на это полное право.
На следующий день к вечеру Гриша был уже дома.
А еще через час он постучал в дверь комнатки Нади.
Дверь открылась, и Гриша увидел стол, накрытый чистой скатертью, на столе свежие цветы и вазу с конфетами, покрытую салфеткой. Навстречу ему шла Надя в том самом платье, в котором она тогда пришла в старый заброшенный парк. У окна сидела ее мать. По всему было видно, что они кого-то ждали.
«Вот, не в ту минуту я к вам зашел», — горестно подумал было Гриша, но Надя положила ему руки на плечи и, глядя в его глаза, прошептала:
— Мы тебя ждали. Уже пятый день. И здравствуй! Здравствуй, мой победитель!