— Не правда ли? я могу умереть спокойно… Да, я умру, — тихо прибавила больная, приложив руку к своей голове: — посмотрите, как она горит: я вся горю… мне душно!

Больная начала метаться.

— Лягте, ради бога, лягте!

— Зачем мне беречь себя? чтоб снова терпеть горе и унижение? Зачем я буду жить, когда я бросаю своего ребенка? Нет, я не брошу его, не отдам… я не могу его отдать… Пусть он страдает вместе с своей матерью и пусть в страданиях узнает своего отца… Господи! за что я так несчастна?

И больная зарыдала.

— Полноте, не огорчайтесь! Вы можете расхвораться и наделаете мне хлопот, — сказала Авдотья Петровна, стараясь скрыть свои слезы,

— Простите, я виновата; но войдите в мое положение: я мать; понимаете ли вы, что значит быть матерью?

— Даже очень хорошо понимаю, — с живостью отвечала Авдотья Петровна, — и знаю, что ничего не может быть ужаснее разлуки с своим ребенком.

— А! вы тоже испытали такое несчастие? — спросила больная, и в голосе ее звучало удовольствие, будто радовалась она, что есть и еще женщины, разлученные с детьми.

— Кто же может сказать, что он не страдал? — отвечала Авдотья Петровна, покачав головой.

— А он? он никогда не страдал! иначе мог ли бы он так хладнокровно мучить других? Голос страдания достиг бы его ушей. Но он не знает, он не понимает его!

У Авдотьи Петровны недостало философии, чтоб продолжать такой разговор, и она спросила:

— А вы думаете теперь вашего сына отвезти?

Больная вскочила и кинулась к ребенку. Взяв его на руки, она дико закричала:

— Так рано? нет, я не отдам его, не отдам!

И она с жаром начала целовать ребенка.

— Хуже будет, если услышат плач; он может приехать за вами, ему донесут. Дайте мне его.

— Боже, боже! — простонала мать и, прильнув к сыну горячим лицом, обливала его слезами.

Авдотья Петровна взяла небольшую корзину; положив туда подушку и толстый шерстяной платок, она сделала люльку и робко сказала:

— Пора: благословите своего сына!