Но только осмотрительно ли это с вашей стороны, товарищ Густерин? Вы же знаете: я из-за своих убеждений решился сменить Москву на Красноглинку, семью на тетку Дусю. Значит, убеждения-то не простые, убеждения отчаявшегося, их сокрушить вряд ли можно так вот просто, с первого раза. И вряд ли вы, товарищ Густерин, здесь, в Густоборовском районе, смогли пройти такую военную подготовку, какую прошел я и в ночных студенческих спорах, и в редакции журнала, где приходилось схватываться с теми, кто находится на переднем крае современной науки, с дерзкими и зубастыми молодыми учеными. Я бретер, Густерин, я закаленный дуэлянт в диспутах! Что же… вы сами того хотите, скрестим шпаги.
Садясь за стол, я испытывал подмывающую отвагу.
Выпили по первой, чтоб «смочить корни» будущего коровника. Густерин пригубил, поставил стакан. Наступило неловкое молчание, лица ребят торжественно натянутые, выжидающие. Митька Гусак попробовал сострить: «Милиционер родился…» Никто не поддержал.
И Густерин начал наступление:
— Признаюсь, я сам напросился в гости.
— Ради меня? — пошел я навстречу.
— Ради вас.
— Чтоб задать вопрос: как я дошел до жизни такой?
— Если неприятно — не отвечайте. Поговорим о коровнике.
— Почему же? Им отвечал, и вам готов. Но прежде вопрос: вы верите, что когда-нибудь ваш колхозник по утрам будет купаться в собственной ванне?
— Гм… Верю, иначе был бы плохим председателем.
— И я верю — будет. И пугаюсь этого.
— Нуте-с?
— Добиваться жирных щей вместо щей пустых, водопровода вместо колодца, ванной вместо лохани — да, одаривать людей, но вместе с тем, увы, в чем-то и обворовывать их.
— Эх как же так? — не без враждебности удивился Пугачев.
Но Густерин не удивился, даже поерзал от удовольствия.
— Интересно, интересно, — сказал он.
— Это как же так? Ежели я эти жирные щи заработаю, — значит, обкраду себя?
— Объясню. Не сразу. Прежде спрошу тебя, Пугачев: как думаешь, кому сильней хочется получить — голодному кусок хлеба или пообедавшему пирожное?
— При чем тут пирожное? — сердито проворчал Пугачев. — Не темни.