Очнувшись утром при слабом желтоватом свете, проникшем в нишу, Антонио увидал, что к нему наклоняется молоденькая девушка. Лицо ее было худым и бледным, одежда состояла из жалкой кофты, поддерживаемой поясом, и из еще более жалкой разорванной юбки.

— Что, проснулся? — сказала девушка.

— Благодарю вас, — отвечал Антонио и хотел приподняться, но тотчас же снова упал со стоном.

— Да ты болен?

— Немного, — пробормотал Антонио, почти теряя сознание, — я был тяжело болен и очень устал вчера.

— Да ты, может быть, голоден, я принесу тебе хлеба.

— Нет, благодарю… не можете ли вы достать мне вина, это подкрепило бы мои силы… Вот у меня есть деньги.

— Как? ты богат! — изумилась девушка, увидя несколько серебряных монет, — хорошо, я куплю тебе вина…

Она убежала и скоро вернулась с несколькими оливами и бутылкой дешевого вина. Антонио отпил немного вина и съел одну маслину. Несколько оправившись, он приподнялся на своих камнях.

— Тебе нельзя сегодня ходить по ветру, — сказала девушка, — ты простудишься до смерти… Деньги у тебя есть, полежи здесь… или (прибавила она после некоторого колебания) — иди лучше ко мне: там теплее.

Она повела Антонио в другую нишу, более просторную. Здесь на полу лежали связки соломы, а вход можно было задвигать тяжелым камнем. Антонио увидал в этом убежище подобие хозяйства — маленький котелок, таган, кружку.

— Лежи здесь до вечера, когда я приду, — уговаривала девушка, — здесь все найдется: вот вода, тут немного хлеба, а вот твое вино.

— Скажите мне ваше имя, — просил Антонио.

— Зовут меня Марьэттой, — отвечала девушка, произнося по-простонародному имя Марии.

Антонио остался один. Озноб мучил его весь день, но в теплой соломе ему было хорошо и уютно. По временам он даже испытывал странное удовольствие от всей этой обстановки.

Вечером вернулась Мария, продрогшая, усталая.

— Будем ужинать, — сказала она, — кстати, и комнату согреем.

Антонио смотрел, как Мария развела таган, кипятила воду и размачивала в ней хлеб.

— Скажите, чем вы занимаетесь? — спросил Антонио.

— Теперь прошу милостыню, — очень спокойно отвечала Мария.