Ехали вдоль Чарыша, по крутому берегу, обрывисто черневшему слева. Песок и мелкий камешник сыпался вниз из-под копыт лошадей и глухо, коротко всплескивал где-то под обрывом в едва различимой реке… Пахло сырой древесиной. Холодом тянуло снизу. Когда же свернули и отъехали в сторону от реки, углубляясь в лес, воздух потеплел и сделался ощутимее.

Вскоре остановились. И Пимушин тихо сказал:

— Ждите меня здесь, товарищ комиссар.

— Не заблудишься? — спросил Третьяк, удивляясь тому, как уверенно и безошибочно ориентируется он в ночном лесу.

— Ну, что вы! Тут я и с завязанными глазами куда хошь выйду…

Пимушин уехал. А Третьяк, не слезая с коня, остался ждать. Конь похрустывал травой, медленно жевал и время от времени всхрапывал, позвякивая удилами. Третьяк вглядывался в темноту, прислушивался. И опять вспомнил Мавру — второй день не выходила она из головы; жаль было эту молоденькую послушницу, как сестру, жаль. Хотел помочь ей, но она решительно отвергла его помощь, а может, и не нуждалась в ней, а счастье свое видела и находила в другом… Вот ведь и он. Иван Третьяк, если посмотреть на него со стороны, тоже не сладкой судьбы человек: рано познал нужду, тяжкий труд, гнул спину за кусок хлеба, а потом долгие годы скитался на чужбине. Тридцать пять лет стукнуло мужику, а у него — ни жены, ни детей… ни кола ни двора! Выходит, не задалась жизнь? «Ну, нет, — подумал Третьяк, не соглашаясь и как бы споря с самим собой. — Мое счастье — в борьбе. И пока не добьемся полной победы над врагами революции — нет и не будет для меня другого счастья».

Последние слова он, кажется, произнес вслух. Конь вскинул голову и насторожился. Тотчас где-то неподалеку, справа, раздался шорох, послышались тихие, приглушенные голоса… И вскоре подъехали два всадника.

— Парламентера вам привез, товарищ комиссар, — весело сказал Пимушин. — Они тут, между прочим, неплохо устроились. Вот Егор Жуков за командира у них…

— Понятно. И долго они собираются отсиживаться в горах?

— Обстановка подскажет, — подал голос Жуков.

— Неужто обстановка ничего другого вам не подсказывает?

Жуков покашлял сдержанно и промолчал, должно быть, не понял вопроса.

— Сколько человек в отряде? — спросил Третьяк.

— Да какой там отряд… пятьдесят человек.

— Какой ни есть, а все же отряд. А у нас в полку — четыреста тридцать. Вот и посчитай, сколько будет, если и вы присоединитесь. Грамотный?

— Считать умею. Но, думаю, все это пустое…

— Как это — пустое?

— А так, — простуженно-низким голосом говорил Жуков, — у них под ружьем тысячи, у беляков-то, и вооружение — не чета нашему…