Как же вели себя в этот критический момент «левые» австро-марксисты? Они не ограничились попытками уговоров рабочей массы. Их «союз охраны» («шуцбунд»), с благословения члена ЦК партии, бургомистра Вены Зейца, вместе с полицией стрелял в толпу. Рабочие пытались защищаться, — раненые оказались и среди полицейских и шуцбундовцев, — но правительство вызвало солдат с пулеметами. Пулеметов у рабочих не было… И вот перед венской ратушей и на других площадях и улицах остались убитыми многие десятки рабочих, а раненые исчислялись сотнями. Сами социал-демократы в своей печати признали, что расстрел по числу жертв превзошел расстрелы девятнадцатого года. И опять сотни передовых пролетариев и коммунистов Австрии очутились за решеткой…

— Печальную главу написала для твоей книги жизнь! — заметила Косте Ольга.

Уже на вокзале Пересветов отдал Грегору свою заметку для «Ди роте фане» о венском расстреле. Писал он ее, дрожа от негодования. За те месяцы, пока он по литературным источникам прослеживал поведение Бауэра и других лидеров австро-марксизма начиная с 1917 года, эти люди сделались как бы его личными врагами.

До прощания с немецкими друзьями у отъезжающих оставалось несколько минут, а Костя продолжал толковать все о том же:

— Зловещий симптом! И не для одной Австрии: ведь если там самые «левые» из социал-демократов расчищают дорогу фашизму, то чего же можно ждать от социал-демократических партий других западноевропейских стран?..

Отто принес им на вокзал только что вышедший из печати новый выпуск «Истории русской революции в документах и иллюстрациях». Он сказал по-русски:

— Мои товарищи поручили передать вам за эту книгу большое спасибо! — А по-немецки добавил: — Может быть, вы все-таки решитесь когда-нибудь перебраться к нам в Берлин?

— Нельзя отрываться от ветки родимой, — возразил Сандрик.

— Вот ты спрашивал, интернационалисты ли мы, — сказал Костя. — Лично я считаю своим первым интернациональным долгом перед тобой и твоими товарищами написать книгу, и, может быть, не одну, об истории моей родины с конца девятнадцатого века до наших дней. О ленинском опыте борьбы. Что еще я мог бы сделать большее?