В неподвижном воздухе все плыл и плыл запах белых акаций, и серебристыми колокольчиками заливались лягушки. В ветвях магнолии за углом дома запел пересмешник, и с дальнего края долины тотчас отозвался другой.

— Повернули к дому — он со всей своей сворой поганой, — сказал молодой Баярд. — Только я их и видел. Это был Плёкнер, — добавил он, и на мгновение голос его зазвучал спокойно и даже гордо. — Один из их лучших пилотов. Самого Рихтгофена ученик[49].

— Да, это не шутки, — согласилась мисс Дженни и погладила его по голове.

Молодой Баярд на минуту задумался.

— Я не пускал его на эту проклятую хлопушку! — вырвалось у него снова.

— А чего ты, собственно, ожидал, когда сам его так воспитывал? — спросила мисс Дженни. — Ведь ты же старший… Ты что, на кладбище ходил?

— Да, мэм, — тихонько отозвался он.

— О чем это вы? — спросил старый Баярд.

— Старый осел Саймон так и думал… Пойдем, тебе надо поужинать, — деловито произнесла мисс Дженни и опять бесцеремонно вторглась в его жизнь, со свойственной ей решительностью взяв в руки ее спутанные нити, и он послушно встал.

— О чем это вы? — повторил старый Баярд.

— А ты тоже отправляйся к себе. — Мисс Дженни и его втянула в орбиту своей воли — так человек мимоходом снимает со стула небрежно брошенную одежду. — Тебе давно пора в постель.

Дед с внуком пошли вслед за нею на кухню и, стоя в дверях, ожидали, пока она, порывшись в леднике, поставит на стол еду, кувшин с молоком и пододвинет стул.

— Сделай ему пунш, Дженни, — посоветовал старый Баярд, но мисс Дженни тотчас отвергла это предложение:

— Молоко — вот что ему надо. Того виски, что он на войне выпил, я думаю, ему надолго хватит. Баярд — так тот, когда со своей войны возвращался, всякий раз непременно хотел въехать на лошади через парадное крыльцо. А ну-ка, пойдем. — И она решительно вывела старого Баярда из кухни и потащила вверх по лестнице. — Немедленно отправляйся в постель, слышишь? Оставь его на минутку в покое.

Убедившись, что он закрыл за собою дверь, она вошла в комнату молодого Баярда и постелила ему постель, потом отправилась к себе и вскоре услышала, как он поднимается по лестнице.

Его комната была озарена зыбким светом луны, и, не зажигая огня, он вошел и сел на кровать. За окном неумолчно гудели лягушки и кузнечики; лучи лунного света, словно хрупкие стекляшки, разбиваясь о кусты и деревья, звонким хрустальным дождем сыпались на землю, и все эти звуки тонули в ритмичных и гулких вздохах электрического насоса за конюшней.

Он нащупал в кармане еще одну папиросу, закурил ее, но после двух затяжек бросил. Потом он тихо сидел в комнате, которую прежде делили они с Джонни — двое отчаянных подростков-близнецов; он сидел на кровати, где провел со своей женой последнюю ночь отпуска накануне отъезда в Англию, а оттуда снова на фронт, где уже находился Джон. Мрак приглушил блеск ее волос, бронзовым вихрем застывших возле него на подушке, она обеими руками прижимала к груди его руку, и они тихонько разговаривали, обретя наконец способность здраво рассуждать.