— А пароль какой? — сказал еще кто-то. — Доллар без четверти?

Байрон смотрел то на одного, то на другого.

— Правда? Этим они занимаются?

— Браун этим занимается. Кристмас — не знаю. За него не поручусь. Только Браун от Кристмаса далеко не отстанет. Как говорится, свой своего ищет.

— Верно, — сказал другой. — Занимается этим Кристмас или нет, нам, я думаю, не узнать. Он, как Браун, штаны спустивши, при народе гулять не будет.

— А ему и незачем, — сказал Муни, глядя на Брауна.

И Муни был прав. До полудня они наблюдали за Брауном, пребывавшим в одиночестве у опилок. Потом раздался гудок, они взяли свои котелки, уселись на корточки в насосном сарае и стали есть. Вошел Браун с хмурым лицом, насупленный и надутый, как ребенок, и сел с ними на корточки, свесив руки между колен. Сегодня обеда у него не было.

— А ты чего, есть не будешь? — спросил кто-то.

— Холодные помои из сального ведерка? — сказал Браун. — С утра до вечера ишачить, как паршивому негру, и перерыв час — чтобы жрать помои из жестяного ведерка.

— Ну, может, кто и работает, как негры работают у него на родине, — сказал Муни. — Только негр бы тут полдня не продержался, если бы работал, как иные белые.

Но Браун будто не слышал, не слушал, хмуро сидя на корточках и свесив руки. Он, казалось, никого не слушает, кроме себя — себя слушает.

— Дурак. Только дурак на это пойдет.

— Тебя к лопате не привязывали, — сказал Муни.

— Правильно, черт бы ее побрал, — ответил Браун.

Раздался гудок. Рабочие разошлись по местам. Они наблюдали, как Браун трудится у опилок. Побросав немного, он начинал медлить, двигался все медленнее и медленнее, пока совсем не замирал, ухватив лопату как хлыст, и тогда они видели, что он разговаривает сам с собой.

— Ну да, ему там больше не с кем потолковать, — заметил кто-то.

— Не в этом дело, — откликнулся Муни. — Он еще не совсем себя уломал. Не совсем уговорил себя.

— В чем?

— В том, что он еще дурее, чем я думал, — пояснил Муни.

На другое утро он не вышел.