«Нет, Винсон. Я тоже про него говорю. Только он опоздал малость, машина-то уже отъехала груженая и покатила без огней, и он спрашивает меня: «Чья это машина?» — а я ничего не говорю».
«Так, — говорю я. — Ну а дальше что?»
«Все. Ничего дальше», — говорит Лукас.
«А револьвер у него с собой был?»
«Не знаю, — говорит Лукас. — Дубинка у него была», а я говорю:
«Хорошо. Рассказывай дальше», — а он говорит:
«Ничего дальше. Просто он так постоял с поднятой дубинкой, скажи, говорит, чья это машина, а я ничего не говорю, и он опустил дубинку, повернулся, и больше я его не видал».
«И ты, значит, взял свой пистолет, — говорю я, — и пошел…», а он говорит:
«Чего мне было ходить? Он сам пришел — про Кроуфорда я сейчас говорю — ко мне домой, вечером, на другой же день, предлагал заплатить мне, только чтобы я сказал, чья это была машина, целую кучу денег, пятьдесят долларов, тут же вынимал и показывал, а я говорю, я еще не решил, чья это была машина, а он говорит, он мне их оставит до тех пор, пока я решу, — а я, говорю, уже решил — подождем до завтра, а это было в пятницу вечером, — может, какое доказательство будет от мистера Уоркитта и Винсона, что они свою часть денег получили за эти увезенные дрова».
«Да? — говорю я. — Ну а что потом?»
«А потом я пойду и скажу мистеру Уоркитту, чтобы он…»
«Ну-ка, повтори еще раз, — говорю я. — Медленно».
«Скажу мистеру Уоркитту, чтобы он свои доски получше считал».
«И ты, негр, собирался пойти к белому, сказать ему, что сыновья его племянницы воруют у него лес, да еще к белому с Четвертого участка. Да ты понимаешь, что с тобой сделали бы?»
«Ничего не пришлось никому делать, — сказал он. — Потому как на другой день — в субботу — он мне записку прислал…» — и тут мне надо было бы сообразить насчет пистолета, потому что Гаури-то, очевидно, это знал; не мог же он ему в самом деле написать:
«А пистолет-то почему?» — и он говорит:
«Так ведь это суббота была».
А я говорю:
«Да, девятое. Но при чем тут пистолет? — И вот тут только я догадался. — Ах вот в чем дело, — говорю я. — Ты носишь с собой пистолет, когда одеваешься по-праздничному, в субботу, как когда-то старик Карозерс носил, до того как тебе его отдал».