— Не лезь! — сказал старший, отталкивая его назад. — Не лезь, Джо!

— Скорей, — крикнул парень, когда прямо у него на глазах возле провисшей бечевки что-то медленно поднялось на поверхность, а потом снова ушло под воду. — Там что-то есть, черт побери! И впрямь громадное, с человека!

Старший спустился в ялик и, держась за бечевку, стал руками перетягивать его вдоль перемета.

Вдруг с берега позади них раздался какой-то вполне членораздельный звук. Это кричал глухонемой.

II

II

— Дознание? — спросил Стивенс.

— Лонни Гриннап. — Коронером был старый сельский врач. — Сегодня утром его нашли два парня. Он утонул на собственном перемете.

— Не может быть! — воскликнул Стивенс. — Дурень несчастный. Я приеду.

Как окружной прокурор, он не имел к этому делу ни малейшего отношения, даже если бы речь шла не о несчастном случае. Он и сам это знал. Он хотел увидеть лицо покойника по причине чисто сентиментального свойства. Нынешний округ Йокнапатофа был основан не одним пионером, а сразу тремя[93]. Все трое приехали верхом из Каролины через Камберлендский перевал, когда на месте Джефферсона был еще лагерь правительственного чиновника по делам племени чикасо, купили у индейцев землю, обзавелись семьями, разбогатели и сгинули, так что теперь, сто лет спустя, во всем округе, основанном с их участием, остался лишь один представитель всех трех фамилий.

Это был сам Стивенс, потому что последний член семьи Холстонов умер в конце прошлого века, а Луи Гренье, на чье мертвое лицо Стивенс хотел посмотреть, отправляясь жарким июльским днем за восемь миль в своем автомобиле, никогда и понятия не имел, что он Луи Гренье. Он не умел даже написать имя Лонни Гриннап, которым он себя называл, — сирота, как и Стивенс, человек чуть пониже среднего роста, лет тридцати пяти, которого знал весь округ, с тонкими, а если внимательно всмотреться, даже изящными чертами лица, уравновешенный, неизменно спокойный и веселый, с пушистой золотистой бородкой, никогда не ведавшей бритвы, со светлыми добрыми глазами, «слегка тронутый», как о нем говорили, но если что его и затронуло, то уж действительно слегка, отняв слишком мало из того, чего ему могло недоставать, — он из года в год жил в лачуге, которую сам соорудил из старой палатки, нескольких бросовых досок и выпрямленных бидонов из-под масла, жил там вместе с глухонемым сиротой, которого привел к себе в шалаш десять лет назад, кормил, одевал и воспитывал, но едва ли сумел поднять даже до своего умственного уровня.

В сущности, его шалаш, перемет и ловушка для рыбы находились почти в самом центре той тысячи акров земли, которой некогда владели его предки. Но он и об этом ничего не знал.