— Тьфу ты, — сказал Компсон. — Всем ясно, что дело не в деньгах. Это нравственность. Он праведник, черт бы его побрал.

— Нравственность? — сказал Пибоди. В голосе его слышалось что-то похожее на испуг. И торопливо прибавил: — Это плохо. Как нам подкупить нравственного человека?

— Кому нужно подкупать его? — сказал Компсон. — Пусть бы только не слезал со своей треклятой лошади и трубил что есть мочи в свой треклятый горн.

Но Пибоди даже не слушал. Он произнес «нравственность» почти мечтательно. Потом сказал: «Погодите». Все уставились на него. Внезапно он обратился к Рэтклиффу:

— Где-то я слышал. Если кто и знает, то скорее всего ты. Как его зовут?

— Зовут? — переспросил Рэтклифф. — Петтигрю? А, ты имеешь в виду имя. — И Рэтклифф назвал имя. — А что?

— Ничего, — ответил Пибоди. — Я пошел домой. Идет еще кто-нибудь?

Он произнес это, ни к кому не обращаясь, ничего больше не сказал и говорить не собирался, но этого было достаточно: может быть, и мелочь, но, по крайней мере, хоть что-то; по крайней мере, все смотрели на него и молчали, даже когда Компсон поднялся и сказал Рэтклиффу: «Ну, идем?» — и все трое ушли за пределы слуха, а потом и зрения. Тогда Компсон сказал:

— Ну, ладно. Что у тебя?

— Это может и не сработать, — сказал Пибоди. — Но вам обоим нужно будет меня поддержать. Раз я буду говорить от имени всего поселка, вы с Рэтклиффом должны будете придать вес моим словам. Ну как?

Компсон выругался.

— Ты хоть объясни, что мы должны гарантировать.

И Пибоди объяснил, правда не все, а на другое утро зашел в стойло конюшни Дома Холстона, где Петтигрю чистил свою уродливую лошадь с похожей на молот головой и стальными мускулами.

— Мы все-таки решили не приписывать этот замок старой Мохатахе, — сказал Пибоди.

— Вот как? — отозвался Петтигрю. — В Вашингтоне никто бы на это не клюнул. Особенно те, кто умеет читать.

— Мы заплатим за него сами, — сказал Пибоди. — Даже, собственно говоря, сделаем чуть побольше. Тюрьму все равно надо чинить; хочешь не хочешь, одну стену возвести придется. А возведя еще три, получим новую комнату. Возводить одну стену нужно все равно, так что она не в счет. А построив еще трехстенную комнату, мы получим новый четырехстенный дом. Это будет здание суда.

Петтигрю при каждом движении скребницей шумно выдыхал сквозь зубы, как заправский ирландский конюх. Но тут он затих, и рука его остановилась на полпути.

— Здание суда? — переспросил он, чуть обернувшись.

— У нас будет город, — сказал Пибоди. — Церковь уже есть — это домик Уайтфилда. И поспешим построить школу, когда дело дойдет до нее. Но здание суда мы начнем строить сегодня же; у нас уже есть что поставить туда и превратить его в суд: железный ящик, что мешается под ногами в лавке Рэтклиффа вот уже десять лет. И тогда у нас будет город. Мы даже подобрали ему имя.