Рэтлиф сидел перед ним в чистой рубашке, лицо приветливое, смуглое, гладко выбритое, и его умные, проницательные глаза избегали взгляда дяди Гэвина.

— На тот старый дом, — сказал он. Дядя Гэвин молчал. — На усадьбу Старого Француза. — Дядя Гэвин молчал. — Ну, где зарыты деньги. — И тут дядя Гэвин понял: ведь во всем Миссисипи и даже на всем Юге нет ни одного старого плантаторского дома довоенных времен, с которым не была бы связана легенда о деньгах и серебряной посуде, зарытых в саду, чтоб спасти их от янки, — на этот раз речь шла о разрушенном доме, который принадлежал Уорнеру, а в старину господствовал над деревушкой и дал ей свое имя, откуда и пошло название Французова Балка. Во всем был виноват Генри Армстид, это он вздумал расквитаться со Сноупсом за лошадь, которую тот техасец ему продал, а он, гоняясь за ней, сломал ногу. — Или нет, — сказал Рэтлиф, — я тоже виноват, как и всякий другой, как и все мы. Отгадать, на что Флему эта старая усадьба, которая торчит у всех на глазах, было не так-то просто. Я не о том говорю, зачем Флем стал бы ее покупать. Я о том, зачем он взял ее даром. Когда Генри стал ходить за Флемом по пятам и следить за ним и выследил наконец, что он копает в старом саду, то ему. Генри, не пришлось долго убеждать меня поехать туда назавтра и своими глазами убедиться, что Флем там копает.

— А когда Флем наконец бросил копать и ушел, вы с Генри вылезли из кустов и тоже принялись копать, — сказал дядя Гэвин. — И нашли. Нашли часть клада. Но этого было вполне довольно. Ровно столько, чтобы вы, едва дождавшись рассвета, бросились к Флему и обменяли свою половину ресторана на половину усадьбы Старого Француза. И долго вы с Генри еще потом копали?

— Я-то бросил на вторую ночь, — сказал Рэтлиф. — Как только сообразил да поглядел на эти деньги повнимательней.

— Так, — сказал дядя Гэвин. — На деньги.

— Мы с Генри откопали серебряные доллары. Среди них были и старые. Среди тех, что достались Генри, был один, отчеканенный почти тридцать лет назад.

— Понятно. Он, выходит, подсыпал вам золотишко в песок, как делают старатели, — сказал дядя Гэвин. — Старо как мир, и все же вы попались на эту удочку. Не Генри Армстид, а вы.

— Да, — сказал Рэтлиф. — Это почти так же старо, как тот платок, что уронила тогда Юла Уорнер. И почти так же старо, как дробовик дядюшки Билла. — И больше он тогда ничего не сказал. А еще через год он остановил дядю Гэвина на улице и сказал:

— Если суд ничего не имеет против, Юрист, я хотел бы внести поправку. Я хочу переменить «тогда» на «все еще».