— Что за безобразие! Второй раз за день!

— Нет, пятый, — сказал отец. — Видно, у него нога соскользнула.

— Что? — сказал дедушка.

— Хотел нажать на тормоз, чтобы потише проехать мимо нас, — сказал отец. — Да, видно, нога у него соскользнула, и вместо тормоза он нажал педаль сирены.

— Позвони Коннорсу, — сказал дедушка. Он говорил про мистера Бака Коннорса. — Я этого не допущу.

— Это дело Гэвина, — сказал отец. — Он — главная юридическая власть города, когда вы заняты игрой в шахматы. Ему и говорить с начальником полиции. А еще лучше с самим мэром. Верно ведь, Гэвин, а? — И Гаун сказал, что все посмотрели на дядю Гэвина и что ему самому стала стыдно, не за дядю Гэвина, нет, а за наших, за всех остальных. Гаун говорил, что у него было такое же чувство, как бывает, когда видишь, как у человека брюки падают, а обе руки заняты: он крышу подпирает, чтобы на голову не упала; ему было и жалко, и смешно, и стыдно, но нельзя было не видеть, как дяде Гэвину вдруг, неожиданно, пришлось скрывать наготу лица, когда внезапно завыла эта сирена и машина снова проехала мимо дома на малой скорости, хотя все уже имели полное право думать, что тогда, за ужином, она проехала в последний раз, хотя бы до завтра, а тут сирена взвыла, словно кто-то захохотал, и хохотал, пока машина не завернула за угол, где мистер де Спейн всегда снимал ногу с педали. Но смех был настоящий: смеялся отец; сидел за шахматной доской, смотрел на дядю Гэвина и смеялся.

— Чарли! — сказала ему мама. — Перестань! — Но поздно. Дядя Гэвин уже вскочил, второпях пошел к двери, словно не видя ничего, и вышел.

— Это еще что за чертовщина? — сказал дедушка.

— Побежал к телефону звонить Баку Коннорсу, — сказал отец. — Раз такое происходит по пять раз на дню, значит, он, наверно, решил, что у этого молодчика нога вовсе и не соскользнула с тормоза. — Но мама уже стояла над отцом, в одной руке чулок и штопальный гриб, в другой иголка, как кинжал.

— Может быть, ты замолчишь, миленький? — сказала она. — Может быть, ты затк… к чер… Прости, папа, — сказала она деду. — Но он такой… — И опять на отца: — Замолчи, слышишь, замолчи сию минуту!

— Что ты, детка! — сказал отец. — Я сам за мир и тишину. — И тут мама вышла, и пора было ложиться спать, и Гаун мне рассказывал, как он видел, что дядя Гэвин сидит в темной гостиной, без лампы, только из прихожей свет, так что читать он не мог, даже если б захотел. Но, по словам Гауна, он и не хотел: просто сидел в полутьме, пока мама не спустилась вниз, уже в халате, с распущенными волосами, и не сказала Гауну: