— Хорошо, — сказала она. Тогда я подошел и открыл двери. — Доброй ночи, — сказал я.

— Значит, не хотите? — сказала она.

Тут у меня даже хватило сил засмеяться.

— А я думала, вам этого хочется, — сказала она. И тут она посмотрела мне в глаза. — Зачем же вы так поступали?

О да, теперь-то я мог смеяться, стоя у открытой двери, куда холодная тьма вползала невидимым облаком, и если Гровер Уинбуш стоял где-нибудь на площади (но он, конечно, не стоял, в этот трескучий мороз, не такой он дурак), ему был бы виден не только свет в окнах. О да, теперь она смотрела мне в глаза: море, которое через секунду должно было поглотить меня, не нарочно, не сознательно, нацеленной заранее волной, а потому что я стоял на пути бессознательной этой волны. Нет, и это неправильно. Просто она вдруг тронулась с места.

— Закройте двери, — сказала она. — Холодно. — И пошла ко мне, не торопясь. — Значит, вы решили, что я пришла поэтому? Из-за Манфреда?

— А разве нет? — сказал я.

— Может быть. — Она подходила ко мне, не торопясь. — Сперва — может быть. Но это не имеет значения. Я хочу сказать — для Манфреда. Все эти медяшки. Ему все равно. Ему это даже нравится. Для него это развлечение. Закройте двери, пока холоду не напустили. — Я закрыл двери и быстро обернулся, отступая назад.

— Не трогайте меня! — сказал я.

— Хорошо, — сказала она. — Но ведь вы никак… — И тут даже она не договорила; даже у бесчувственного моря есть сострадание, но я и это мог вынести; я даже договорил за нее:

— Манфреду это было бы безразлично, потому что я никак не могу сделать больно, нанести вред, повредить ему; дело не в Манфреде, не во мне, как бы я ни поступил. Он бы и сам охотно подал в отставку, и не делает он этого единственно, чтобы доказать, что я не в силах его заставить. Хорошо. Согласен. Тогда почему же вы не уходите домой? Что вам здесь нужно?

— Потому что вы несчастны, — сказала она. — Не люблю несчастных людей. Они мешают. Особенно если можно…

— Да! — сказал, крикнул я. — Если можно так легко, так просто… Если никто даже не заметит, и меньше всего Манфред, потому что мы оба согласились, что Гэвин Стивенс никак не может обидеть Манфреда де Спейна, даже наставив ему рога с его любовницей. Значит, вы пришли просто из сострадания, из жалости: даже не из честного страха или хотя бы из обыкновенного уважения. Просто из жалости. Просто из сострадания. — И тут мне все стало ясно. — Вы не просто хотели доказать, что, получив то, чего я, как мне кажется, хочу, я не стану счастливее, вы хотели показать мне, что из-за того, чего я, как мне казалось, желал, не стоит чувствовать себя несчастным. Неужели для вас это ничего не значит? Я не говорю — с Флемом: неужто даже с Манфредом? — Я говорил, нет, кричал: — Только не уверяйте меня, что Манфред вас для того и послал — утешить несчастного!