— Какого черта, Юрист, — сказал Рэтлиф. — Ведь он Сноупс.

— Конечно, — сказал дядя Гэвин. — А разве можно в наше время найти для Сноупса более подходящее место, чем северо-западная Франция? Как можно дальше к западу от Амьена[64] и Вердена.

— Но почему? — сказал Рэтлиф.

— Я и сам об этом думал, — сказал дядя Гэвин. — Если б он сказал, что хочет защищать родину, я бы приказал Хэбу Хэмптону посадить его в тюрьму, заковать в кандалы и не спускать с него глаз, пока я буду звонить в Вашингтон. Но он сказал так: — Все равно, скоро выйдет закон, чтоб всех забрить, и ежели я поеду с вами теперь, то, сдается мне, попаду туда раньше и успею оглядеться.

— Оглядеться, — сказал Рэтлиф. Они с дядей Гэвином переглянулись. Рэтлиф моргнул раза два или три.

— Да, — сказал дядя Гэвин, и Рэтлиф снова моргнул раза два или три.

— Оглядеться, — сказал он.

— Да, — сказал дядя Гэвин. И дядя Гэвин взял Монтгомери Уорда Сноупса с собой, и вот тут-то Рэтлиф сказал о тех, которые думают, что наконец потеряли Елену Троянскую. А Гаун все еще жил у нас; может, из-за войны в Европе государственный департамент не позволял его отцу и матери вернуться из Китая или еще откуда-то, где они были. По крайней мере раз в неделю, идя домой через площадь, он встречал Рэтлифа, словно Рэтлиф нарочно ждал его там, и Гаун рассказывал Рэтлифу, что пишет дядя Гэвин, и Рэтлиф говорил:

— Напиши ему, чтоб глядел в оба. Напиши, что я здесь делаю все возможное.

— А что это — все возможное? — спросил однажды Гаун.

— Держу и несу.

— Что держите и несете? — спросил Гаун и, только когда спросил это, в первый раз вдруг увидел, что Рэтлифа вовсе не видишь, покуда вдруг не увидишь по-настоящему, или, по крайней мере, так было с ним, Гауном. И с тех пор он сам стал искать Рэтлифа. А в следующий раз Рэтлиф сказал:

— Сколько тебе лет?

— Семнадцать, — сказал Гаун.

— Ну, тогда, тетя, конечно, разрешает тебе пить кофе, — сказал Рэтлиф. — Что ты скажешь, если мы…

— Она мне не тетя, а двоюродная сестра, — сказал Гаун. — Да, конечно, я пью кофе. Но только я его не очень люблю. А что?

— Я и сам иногда не прочь побаловаться мороженым, — сказал Рэтлиф.

— Что ж в этом дурного? — сказал Гаун.

— А что ты скажешь, если мы зайдем в кондитерскую и поедим мороженого? — сказал Рэтлиф.

И они зашли. Гаун сказал, что Рэтлиф всегда брал себе клубничное. И он мог встретить Рэтлифа чуть ли не каждый день, так что теперь, когда он за это дело взялся, он должен был есть мороженое, хотелось ему или нет, и они с Рэтлифом платили по очереди, а однажды Рэтлиф сказал, держа вафельный стаканчик с розовой верхушкой в своей смуглой руке: