— Здесь лаборатория. Она еще закрыта.

— Простите? — сказал дядя Гэвин.

— Здесь лаборатория, — сказал Монтгомери Уорд. — Она еще закрыта.

— А вы думаете, мы ждем, что лаборатория будет открыта для публики? — сказал дядя Гэвин.

Но Монтгомери Уорд уже подавал миссис Раунсвелл вторую чашку чая. Да, конечно, была там и ваза с цветами; в газетном объявлении так и было напечатано: «Цветы от Раунсвелл», и я сказал дяде Гэвину: «А кто же еще в Джефферсоне цветы продает, кроме как миссис Раунсвелл, а?» И он сказал, что она, вероятно, уплатила половину за объявление и дала вазу с шестью пышными розами, оставшимися от последних похорон, а потом она, вероятно, эти розы снова пустит в продажу. Он сказал, что он имел в виду ее торговлю и надеется, что не ошибся. Тут он с минуту поглядел на дверь, потом на Монтгомери Уорда, наливавшего чай миссис Раунсвелл. — Начинается с чая, — сказал он.

И мы ушли. Нужно было освободить место. — А откуда он денег возьмет, если всегда будет бесплатно поить всех чаем? — сказал я.

— Завтра он уже никого поить не будет, — сказал дядя Гэвин. — Это была лишь приманка. Приманка для дам. А теперь я тебя спрошу: зачем ему понадобилось, чтобы пришли джефферсонские дамы, все в один день, и поглядели на его притон? — Теперь он говорил совсем как Рэтлиф; а тот будто случайно вышел из скобяной лавки, как раз когда мы проходили.

— Ну что, попили чаю? — спросил дядя Гэвин.

— Чаю, — сказал Рэтлиф. Нет; он не переспросил. Просто сказал. Он смотрел на дядю Гэвина и моргал.

— Да, — сказал дядя Гэвин. — И мы тоже. А лаборатория еще закрыта.

— А должна открыться? — спросил Рэтлиф.

— Да, — сказал дядя Гэвин. — Мы там были.

— Может, я чего разузнаю, — сказал Рэтлиф.

— Вы даже на это надеетесь? — сказал дядя Гэвин.

— Может, я чего услышу, — сказал Рэтлиф.

— Вы даже на это надеетесь? — сказал дядя Гэвин.

— Может, кто-нибудь другой чего узнает, а я, может, окажусь поблизости и услышу, — сказал Рэтлиф.

Вот и все. Монтгомери Уорд больше никого не поил даровым чаем, но немного погодя в витрине у него стали появляться фотографии — все лица знакомые: дамы с детьми и без детей, ученики старших классов и красивые девушки в выпускных платьях или иногда чета новобрачных из захолустья, и вид у них немного скованный, неловкий и чуть-чуть вызывающий, и у него на лбу тонкая белая полоска между загаром и подстриженными волосами, а иногда супруги, которые поженились пятьдесят лет назад, мы знали их давным-давно, но прежде не понимали, до чего ж у них одинаковые лица, не говоря уж о том, что у обоих было одинаково удивленное выражение, хотя неизвестно, чему они удивлялись «тому ли, что их сфотографировали, или тому, что они так долго прожили вместе.