– Я был бы очень рад, – сказал лейтенант, – если б вы в самом деле были так здоровы, как вам кажется, потому что тогда вы немедленно могли бы расправиться с обидчиком: когда дело, как в данном случае, не может быть улажено полюбовно, то чем скорее вы с ним покончите, тем лучше; но, я боюсь, вы воображаете себя более здоровым, чем на самом деле, а это даст слишком большое преимущество вашему противнику.

– Попробую все же, если вам угодно, – отвечал Джонс, – только попрошу вас одолжить мне шпагу, потому что у меня ее нет.

– Охотно! Моя шпага к вашим услугам, дорогой мой! – воскликнул лейтенант, целуя его. – Вы храбрый юноша, и мне нравится ваша смелость, но я боюсь за ваши силы: такой удар и такая потеря крови не могли не обессилить вас. Лежа в постели, вы, может быть, этого не чувствуете, но после двух или трех ударов шпагой почувствуете наверное. Я не хочу, чтобы вы дрались с ним сегодня же, но надеюсь, что через несколько дней вы нас догоните, и, даю вам честное слово, вы получите удовлетворение; в противном случае ваш обидчик будет выгнан из полка.

– А мне хотелось бы покончить с этим делом сегодня же, – сказал Джонс. – Теперь, когда вы мне напомнили о нем, я не буду спать спокойно.

– Полноте! – отвечал лейтенант. – Несколькими днями позже – какая разница? Раны чести не похожи на телесные раны: откладывая лечение, мы не ухудшаем их состояния. Для вас будет совершенно безразлично, если вы получите удовлетворение через неделю.

– Но предположим – мне станет хуже и я умру от осложнений моей раны? – сказал Джонс.

– Тогда и вовсе не потребуется восстанавливать вашу честь, – отвечал лейтенант. – Я сам позабочусь о вашем добром имени и засвидетельствую перед целым светом, что вы только ждали выздоровления, чтобы поступить надлежащим образом.

– Все же мне очень неприятна эта отсрочка, – сказал Джонс. – Боюсь даже признаться вам, ведь вы солдат, но все-таки скажу, что, несмотря на все мои прошлые проказы, в серьезные минуты я в душе истинный христианин.

– Я тоже, смею вас уверить, – сказал офицер, – и христианин настолько ревностный, что очень порадовался, когда вы за обедом вступились за свою религию; я даже несколько обижен, молодой человек, что вы боитесь открыть мне свои религиозные чувства.

– Разве не ужасно для истинного христианина, – продолжал Джонс, – питать в груди своей злобу, наперекор заповеди того, кто решительно запретил это чувство? Каково мне питать его на одре болезни? Как представлю я отчет в своих поступках и помышлениях, нося в своем сердце такое обвинение против себя?