Главное — заявить, а что ты чувствуешь при этом — не так уж важно. Время таково, что формировалась двойная мораль, двойная жизнь. И ничего не видели в этом предосудительного. Даже такие, как Станиславский, пытались потрафлять общепринятым нормам поведения. 25 августа 1934 года Станиславский, вернувшийся из-за границы, наконец-то повидался со своим Театром. Актеры встретили его длинными аплодисментами. Станиславский много полезного говорил в тот день. Но то, что он говорил о жизни за границей, поразило Булгакова. «Почему он говорил, что за границей все плохо, а у нас все хорошо, — думал все эти дни Булгаков. — Что там все мертвы и угнетены, а у нас — чувствуется живая жизнь. “Встретишь француженку, — говорил Станиславский, — и неизвестно, где ее шик?..” Нельзя не согласиться с ним, что нужно больше репетировать, готовиться к поездке в Европу работать, потому что Художественный театр высоко расценивается за границей... “Но зачем же так потрафлять советской пропаганде...”» Вспомнил Булгаков и разговор со Станиславским, который тут же состоялся после того, как закончилась встреча и все разошлись:

— Что вы пишете сейчас?

— Ничего, Константин Сергеевич, устал.

— Вам нужно писать... Вот тема, например: некогда все исполнить... и быть порядочным человеком.

Потом вдруг испугался и говорит:

— Впрочем, вы не туда повернете!

— Вот... все боятся меня...

— Нет, я не боюсь. Я бы сам тоже не туда повернул.

Хорошо, что этот разговор он передал Елене Сергеевне, и она записала в дневник.

И не только эти встречи и разговоры вспоминал М. А. Булгаков. Под давлением обстоятельств многие люди менялись, насиловали свою сущность, изменяли самим себе. Даже вчерашние кумиры, которые подчас диктовали свою политику и выдавали ее за политику правящий партии, подвергались жесткой критике и проработке.

Шло время стремительно, Булгаков видел, какие крутые перемены происходили в России, но люди, хоть и с трудом, но приспосабливались к новым условиям жизни, пытаясь угадать, что от них требуется. Особенно угодливыми оказались бывшие рапповцы, распущенные накануне Первого Всесоюзного съезда советских писателей. Один за другим поднимались на трибуну съезда Авербах, Раскольников, Киршон, Вишневский, Афиногенов, Ермилов и клялись в верности партии и правительству, славили вождя пролетариата, рабочего класса Иосифа Сталина. А. М. Горький, на которого Булгаков все еще надеялся в своей борьбе, говорил на съезде: «В чем же я вижу победу большевизма на съезде писателей? В том, что те из них, которые считались беспартийными, «колеблющимися», признали большевизм единственной боевой, руководящей идеей творчества». «У нас нет аполитичной литературы», — заявила Лидия Сейфуллина. С готовностью «перековался» Илья Эренбург, тоже выступивший на съезде: «Мы пишем книги, чтобы помочь нашим товарищам строить страну. И советские писатели своим творчеством доказали свою органическую связь с народом-творцом, великой Коммунистической партией и отдали себя служению делу социализма, делу народа, руководимого партией». Валентин Катаев, Леонид Леонов, Юрий Олеша, Борис Пильняк успели написать романы и повести о социалистической перестройке, создать образы коммунистов, переворачивающих устаревшую жизнь и перестраивающих ее по-новому. «Соть», «Время, вперед!», «День второй» и другие произведения о первой пятилетке непременно изображали героический образ коммуниста-преобразователя и противостоящий ему тип буржуазного «интеллектуала», непременно внутренне опустошенного и нравственно деградировавшего. И не только эти произведения и выступления на съезде пугали Булгакова своей готовностью прислуживать новым властям. Совершенно непонятно, почему Горький, крупный писатель, независимый человек, так быстро перестроился и отступил от своих взглядов, высказанных в его произведениях. «Мы выступаем, как судьи мира, обреченного на гибель. Мы выступаем в стране, освещенной гением Владимира Ильича Ленина, в стране, где неутомимо и чудодейственно работает железная воля Иосифа Сталина», — эти слова Горького, сказанные им во вступительной речи на открытии Первого Всесоюзного съезда советских писателей, до сих пор с удивлением вспоминает Михаил Булгаков. А что в собственной стране творится? Перегибы в процессе коллективизации. Голод в хлебных местах, таких как Поволжье, Дон, Украина... Разве можно забыть этот 1933 год... Конечно, в прессе появлялись только бравурные реляции, но правдивые слухи об ужасном голоде доходили до Москвы, и друзья Булгакова шепотом передавали друг другу эти бесчеловечные картины голода, увиденные кем-то собственными глазами.