В конце февраля и начале марта Михаил Афанасьевич продолжил работу над романом «Мастер и Маргарита», но вновь и вновь служебные обязанности отвлекали от настоящего творчества.

6 марта дирекция посоветовала быть на «Сусанине»: приедет Сталин. Конечно, пошел. Замысел пьесы о Сталине не давал Булгакову покоя и хотелось хотя бы издали увидеть своего героя. После второго акта в правительственной ложе начали аплодировать, зал бурно поддержал. Исполнявшая Ваню сбилась в сцене «у монастыря», перепутала слова, сбила хор и оркестр. Самосуд еле-еле выправил положение. Мало кто заметил эти ошибки, но Булгаков, как и Самосуд, был расстроен: такое время, что ошибаться нельзя...

«Сегодня днем были в дирекции, сидели у Якова Л. — Запись от 10 марта. — Он рассказал, что Сергей Городецкий невероятно нахамил по телефону. Его не пустили на закрытый спектакль «Сусанина». — «Я морду буду бить тому, кто скажет, что я не имею отношения к этому спектаклю», — сказал Городецкий». Отношение-то, конечно, имеет, но сколько труда вложено и Булгаковым в это либретто, в этот спектакль. Но разве можно говорить об этом — это служебные обязанности, которые изматывали, и, в сущности, не приносили удовлетворения. Бессмысленным было совещание с литературоведом Груздевым об опере по роману Горького «Мать». Много говорили, особенно Самосуд и Груздев, а толку никакого, потому что либретто никуда не годилось, более того, производило ужасное впечатление. Разве можно здесь что-нибудь поправить?

По-прежнему по вечерам бывали в гостях, Михаил Афанасьевич играл в шахматы, в винт, в биллиард, а Елена Сергеевна отдыхала в душевных, сердечных разговорах о драматической судьбе Булгакова как писателя, драматурга. Как-то у Леонтьевых вспомнили о недавних многочисленных награждениях писателей, киноработников, и Дарья Григорьевна Леонтьева вдруг, неожиданно для Булгаковых разволновалась до слез:

— Мы так переживали за вас, так переживали... Читаем фамилии в длинных списках, а все нет и нет...

— В чем дело, Дарья Григорьевна? Неужели вы могли думать, что Мише дадут орден? Да и зачем ему?! — с негодованием воскликнула Елена Сергеевна.

— Да ведь давали даже тем, кто почти ничего не сделал в литературе, так, написали какие-то пустяки, а уже — орден... А Михаил Афанасьевич столько интересного написал...

И вот такие разговоры все чаще возникали в домах, где бывали Булгаковы. С удовольствием откликались на приглашения Николая Радлова и Дины, замечательной художественной пары, у которых можно было встретить художника Осьмеркина с женой, архитектора Кожина, возникали какие-то совсем другие разговоры, далекие от приевшихся мхатовских и литературных тем. Но и после этих веселых и насыщенных вечеров Булгаков впадал в отчаяние, говорил Елене Сергеевне, что не хочет никуда ходить, что эти вечера — пустая трата времени, разговоры — пустые, а иной раз — и фальшивые.