На том и порешили. Но после этого пришло Ваше письмо от первого августа, совершенно противоположное по содержанию июньскому, и Ваш материал, в котором не дополнения, а полная ломка уже готовой пьесы. При этом все сломанное Вы или ничем не заменяете, или предлагаете заменить тем, что заведомо не драматургично и что ясно снижает или совершенно уничтожает написанное.

Я Вас прошу вернуться к Вашему июньскому письму и поступить так, как Вы сами предложили, то есть предоставить мне возможность отделать пьесу (еще раз повторяю, она готова) и, наконец, сдать ее вахтанговцам.

Вы ознакомитесь с окончательным экземпляром, и, если принципиально не примете моих трактовок, я подпишу пьесу один. В материальные наши отношения, как мы уговорились, это не вносит никаких изменений.

Из этого, конечно, никак не следует, что мы должны сделаться врагами.

Чем скорее Вы мне дадите ответ, тем более облегчите мою работу. Я, Викентий Викентьевич, очень устал.

Ваш М. Булгаков.

В. В. Вересаев — М. А. Булгакову. 22 августа 1935 г.

В. В. Вересаев — М. А. Булгакову. 22 августа 1935 г.

Дорогой Михаил Афанасьевич!

Иного ответа я от Вас и не ожидал. Мне ясен основной источник наших несогласий — органическая Ваша слепота на общественную сторону пушкинской трагедии. Слепота эта и раньше была в Вас сильна, а теперь, отуманенному похвалами поклонников, Вам еще труднее почувствовать дефекты Вашей пьесы в этом отношении. Показательна история разговора Николая с Жуковским на балу. Я Вам предложил в качестве материала схему этого разговора. Вы ее отвергли и заставили Николая негодовать только... на фрак Пушкина! Под моим давлением Вы ввели упоминание о декабристах и Пугачеве, но настолько этим не смогли зажечься, что, не переплавив, механически вписали в пьесу мою черновую схему. Для Вас это была та же жирная точка над «i», которую Вы скрепя сердце предоставили поставить в пьесе моей руке.

Та же слепота сказывается и в большинстве других возражений. В разговоре «двух камергеров»[380] Вы усмотрели только разжевывание публике завуалированных Вами отношений Николая к Наталье (нашептывает ей, что ездит мимо ее квартиры и с огорчением видит завешенные окна[381] — вот так вуаль!). Разговор, с одной стороны, рисует для нас невероятное, но исторически верное холопство людей высшего света, за великую честь почитающих класть императору в постель своих жен и дочерей; с другой — рисует моральное в этой среде одиночество Пушкина, суммирующееся с прочими его одиночествами — общественным, литературным, семейным и пр. Для Вас это — только жирная точка.