* * *

Политических новостей сегодня нет для меня. Эти «Никитинские субботники» — затхлая, советская, рабская рвань, с густой примесью евреев[671].

Не для дневника и не для опубликования: подавляет меня чувственно моя жена. Это и хорошо, и отчаянно, и сладко, и в то же время безнадежно сложно: я как раз сейчас хворый, а она для меня...

Сегодня видел, как она переодевалась перед нашим уходом к Никитиной, жадно смотрел...

* * *

Политических новостей нет, нет. Взамен них политические мысли.

Как заноза сидит все это сменовеховство (я причем?), и то, что чертова баба зав[я]з[и]ла [меня], как пушку в болоте, важный вопрос. Но один, без нее, уже не мыслюсь. Видно, привык.

29 декабря. Понедельник.

Водку называют «Рыковка» и «Полурыковка». «Полурыковка» потому, что она в 30º, а сам Рыков (горький пьяница) пьет в 60º.

Был в этом проклятом «Г[удке]», вечером был у Лидии Вас[ильевны][672]. Условились насчет встречи Нового года.

Лежнев ведет переговоры с моей женой, чтобы роман «Белая гвардия» взять у Сабашникова и передать ему. Люба отказала, баба бойкая и расторопная, и я свалил с своих плеч обузу на ее плечи. Не хочется мне связываться с Лежневым, да и с Сабашниковым расторгать договор неудобно и неприятно. В долгу сидим как в шелку.

1925 год

2 января, в ночь на 3-е.

«Если бы к “Рыковке” добавить “Семашковки”, то получилась бы хорошая “Совнаркомовка”».

«Рыков напился по смерти Ленина по двум причинам: во-первых, с горя, а во-вторых, от радости».