Это маленькое событие изменило сразу же все мое настроение — дыхание стеснилось, надежда ясной вечерней зари ушла, и новое утро не предвещало ничего доброго. Будучи доволен настроением своей жены, я стал опасаться за ее покой в такой близости от этого тягучего яда. Для чувствительного сердца ничто не может быть заразительней, нежели тоска. И возможно ли предвидеть, что эта женщина, столь непредсказуемая, если ее вновь свести с Аделаидой, не будет разгорячена ревностью и не впадет в ненависть? Мои наблюдения были еще мучительней оттого, что я не смел сообщить их графу!

Наконец мы с ним удалились в мою комнату. Граф сел подле меня и взял за руку. Он, очевидно, обдумывал, с чего начать разговор; я выжидал, глядя на него с удивлением.

— Ах, что это я все подыскиваю нужные слова! — начал он внезапно. — Разве Карлос не мужчина? Разве не пережили мы столь много неприятностей и совместное несение тягот разве не делало их почти незаметными?

— Любезнейший граф, — ответил я ему решительно, хотя весь дрожал. — Твой задумчивый вид, твои оговорки, твои сомнительные приготовления хуже смерти. Раз уж это для меня неминуемо, что медлишь ты и не рассказываешь своему другу все начистоту, вместо того чтобы мучить его смертельными подозрениями? Неужто я кажусь тебе столь жалким и малодушным, чтобы не выйти навстречу даже самому ужасному событию? Видел ли ты когда-либо, чтобы я дрогнул перед лицом опасности?

— Твое пылкое воображение слишком разыгралось, Карлос. Это не смерть и не опасность и не что-либо ужасающее, к чему ты должен себя приготовить. Опасения напрасно раздирают твое чувствительное сердце; тебе предстоит познакомиться с неким событием, для которого у тебя пока еще недостает опыта, чтобы себя к нему приготовить. Пойдем со мной, любимец моей души. Твой друг смешает свои слезы с твоими. На алтаре боли твой друг вновь принесет тебе возвышенную клятву вечной верности. Он готов соединить в себе все, что однажды делало тебя счастливым, хотя ужасная судьба пыталась этому навеки воспротивиться.

Он обнял меня с горячими слезами, поднял с софы и вывел из комнаты. Мы спустились в комнату графа и затем вышли в сад. Оба молчали и почти не дышали. Ночь была холодной и ветреной. Сухая листва шуршала у нас под ногами. Сквозь голые сучья я увидел набухшие влагой облака, несущиеся по небу; лишь изредка проглядывала бледная звезда, все объяли напоенные ароматом сумерки, и туман клочьями висел, сгустившись там и сям на ветвях и вершинах деревьев. Мое холодное сердце почти не билось, созвучное всеобщему оцепенению, — то был ужас смерти. Я уже чувствовал себя в холодной тишине вечного погребения.