Мама была весьма впечатлена этим советом. Полдела у неё уже было сделано, потому что её зовут Рэй, так что она придумала себе фамилию и сделалась Рэем Энтони.
Для меня это всё звучит чрезвычайно сомнительно, но, видимо, если ты актёр, то можешь называть себя КАК УГОДНО! Представляете? Но я всё равно не хочу быть актрисой. Что касается меня, то я думаю, что мама именно ПОЭТОМУ не получает много предложений: люди не знают, явится к ним мужчина или женщина. Я бы предпочла, чтобы маму знали под нашей общей фамилией, такой же, как у всех нас, — Рэй Пеллоу.
Папа тоже, кажется, не слишком доволен своей работой. Я вижу, что он то немного печален, то сварлив и угрюм. Он вечно жалуется, как ужасно ездить на работу на электричке и какой у него длинный список дел.
Я замечаю, когда папе грустно и когда он доволен. Когда он весел, то смеётся, и шутит, и смотрит во время разговора прямо на нас. Тогда у него бывает сине-зелёное свечение, которое искрится и сверкает вокруг него. Когда он в печали, то всё его тело окружает серый туман, а сверху, над головой, висит крохотная тучка. Иногда я даже вижу дождь, льющийся из этой тучки, но забавно, что волосы у него ни разу не намокли. Его глаза кажутся потемневшими и усталыми, и он даже ноги переставляет медленнее. Он отмахивается от мамы, когда та пытается к нему прильнуть, и тогда лиловое свечение вокруг неё словно выцветает и съёживается.
Я всегда умела видеть цвет вокруг людей. Я думала, это всякий может, пока не спросила Лоис, какой цвет она видит у меня, а та поморщилась и ответила: «Если я скажу — розовый, то можно мне печенье?» Я даже никому и не рассказывала, хотя, думаю, мама смогла бы понять. Я боялась, что если скажу ей, то это может исчезнуть.
Иногда, если папе грустно, я нажимаю на наш магнит с шотландской волынкой, который висит на холодильнике. В нашем доме, когда кто-то нажимает на магнит с волынкой и тот начинает играть музыку, то что бы ты ни делал, ты должен прерваться, подняться и сплясать вместе со всеми шотландский танец на кухне.
Папа-то на самом деле не включается в это как следует, даже когда мы все — с мамой и Лоис — кричим: «Давай, папуля, посмотри на нас!»
Он отвечает лишь: «Это больше на ирландские танцы похоже».
«Давай, Джон, иди к нам, уговор есть уговор», — просит мама.
«Прокля́тая батарейка там ещё не села? — спрашивает папа. — Эта чёртова штука у нас уже три года».
Но она и не собирается садиться. Думаю, это магия.
Лоис не особо это замечает. Она всего лишь малышка, даром что нам приходится делать вид, будто она большая девочка, и подбадривать её, уверяя, что ладно-ладно, вовсе не она у нас самая младшая в семье, а Мэгги и Боб (им по четыре с половиной года).