– Видишь ли, мы даже можем заплатить цену, что просит домовладелец, если опять продадим облигации, но вчера вечером мы договорились, что пока я не найду определенного занятия, мы…

– Все это мне давно известно, а сейчас интересует, сколько мы в состоянии заплатить непосредственно из дохода.

– Считается, что на жилье не полагается тратить больше четверти.

– И что представляет собой эта четверть?

– Сто пятьдесят долларов в месяц.

– Уж не хочешь ли сказать, что у нас всего шестьсот долларов в месяц? – В ее голосе сквозили испуганные нотки.

– А ты как думала?! – огрызнулся Энтони. – Или решила, что мы можем тратить более двенадцати тысяч в год, не залезая в основной капитал?

– Я знала, что мы продали облигации, но неужели потратили так много? И как только умудрились? – Теперь в ее голосе слышался неприкрытый страх.

– Погоди, сейчас загляну в счетные книги, что велись с такой скрупулезностью, – съязвил Энтони и тут же продолжил: —Две арендные платы все это время, одежда, путешествия… только представь, каждая весна в Калифорнии обходилась в четыре тысячи долларов. А этот чертов автомобиль, он с самого начала был сплошной тратой денег. А все пирушки, развлечения… да что там, какая теперь разница?

Оба не на шутку встревожились и приуныли. В пересказе для Глории ситуация выглядела еще более удручающей, чем когда Энтони впервые открыл ее для себя.

– Нужно достать денег, – неожиданно заявила Глория.

– Еще бы! Ясно как день.

– Надо снова попытаться встретиться с дедом.

– Так и поступлю.

– Когда?

– Когда мы устроимся.

Это событие произошло неделей позже. Супруги сняли маленькую квартиру на Пятьдесят седьмой улице за сто пятьдесят долларов в месяц. Она находилась в многоквартирном доме из белого камня и состояла из спальни, гостиной, крошечной кухоньки и ванной. Хотя комнаты оказались слишком маленькими и не представлялось возможным разместить даже лучшую мебель Энтони, они были новенькими, чистыми и светлыми и даже не лишены некоторого очарования. Баундс уехал за океан, записавшись в британскую армию, а вместо него появилась сухопарая ширококостная ирландка, чьи услуги приходилось терпеть, не испытывая особой радости. Глория в очередной раз прониклась к прислуге ненавистью по причине, что та, подавая завтрак, неизменно восхваляла достоинства ирландского политического движения «Шинн Фейн». Однако супруги поклялись никогда впредь не нанимать японцев, а найти слугу-англичанина на данный момент было очень трудно. Как и Баундс, ирландка готовила только завтрак, а обедать и ужинать приходилось в ресторанах и отелях.