– Прекрасно понимаю. Понимаю, потому что ты все время говоришь о себе, и раньше мне это нравилось, а теперь нет.

– И сегодня я тоже говорил о себе?

– В том-то и дело. Сегодня ты совсем раскис. Только сидел и следил, на кого я смотрю. И потом, когда с тобой говоришь, все время приходится думать. Ты к каждому слову готов придраться.

– Значит, я заставляю тебя думать? – спросил Эмори, невольно польщенный.

– С тобой никаких нервов не хватает, – сказала она сердито. – Когда ты начинаешь разбирать каждое малюсенькое переживание или ощущение, я просто не могу.

– Понятно, – сказал он и беспомощно покачал головой.

– Пошли. – Она встала.

Он машинально встал тоже, и они дошли до подножия лестницы.

– Когда отсюда есть поезд?

– Есть в девять одиннадцать, если тебе действительно нужно уезжать.

– Да, в самом деле нужно. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Они уже поднялись по лестнице, и Эмори, поворачивая к своей комнате, как будто уловил на ее лице легкое облачко недовольства. Он лежал в темноте, и не спал, и все думал, очень ему больно или нет, и в какой мере это внезапное горе – только оскорбленное самолюбие, и, может быть, он по самой своей природе неспособен на романтическую любовь?

Проснулся он весело, словно ничего и не случилось. Утренний ветерок шевелил кретоновые занавески на окнах, и он слегка удивился, почему он не в своей комнате в Принстоне, где над комодом должен висеть снимок их школьной футбольной команды, а на другой стене – труппа «Треугольника». Потом большие часы в коридоре пробили восемь, и он сразу вспомнил вчерашний вечер. Он вскочил и стал быстро одеваться – нужно успеть уйти из дому, не повидав Изабеллы. То, что вчера казалось несчастьем, сейчас казалось досадной осечкой. В половине девятого он был готов и присел у окна, чувствуя, что сердце у него как-никак сжимается от грусти. Какой насмешкой представилось ему это утро – ясное, солнечное, напоенное благоуханием сада. Внизу, на веранде, послышался голос миссис Борже…и он подумал: где-то сейчас Изабелла.

В дверь постучали.

– Автомобиль будет у подъезда без десяти девять, сэр.

Он опять загляделся на цветущий сад и стал снова и снова повторять про себя строфу из Браунинга, которую когда-то процитировал в письме к Изабелле:

Но у него-то все это впереди. Он ощутил мрачное удовлетворение при мысли, что Изабелла, может быть, всегда была только порождением его фантазии, что выше этого ей не подняться, что никто никогда больше не заставит ее думать. А между тем именно за это она его отвергла, и он вдруг почувствовал, что нет больше сил все думать и думать.