– И будете кричать на всех перекрестках, что нам следует двигаться быстрее.

– Это хотя бы бесспорно, – не сдавался Эмори. – Реформы не будут поспевать за требованиями цивилизации, если их не подгонять. Политика невмешательства – это все равно как баловать ребенка, уверяя, что в конце концов он станет порядочным человеком. Да, станет – если его принудить.

– Но вы сами не верите во все эти социалистические бредни.

– Не знаю. До разговора с вами я об этом серьезно не задумывался. Во многом из того, что я сказал, я не уверен.

– Вы меня удивляете, – сказал толстяк. – А впрочем, все вы такие. Говорят, Бернард Шоу, несмотря на все свои доктрины, самый прижимистый из драматургов, когда дело касается гонорара. Не уступит ни фартинга.

– Что ж, – сказал Эмори, – я просто констатирую, что во мне говорит пытливый ум беспокойного поколения, и я имею все основания поставить свой ум и перо на службу радикалам. Даже если бы в глубине души я считал, что все мы – слепые атомы в мире, который теснее, чем размах маятника, я и мне подобные стали бы бороться против отжившего, пытаться на худой конец заменить старые прописи новыми. В разное время мне начинало казаться, что я правильно смотрю на жизнь, но верить очень трудно. Одно я знаю. Если не посвятить жизнь поискам Святого Грааля, можно провести ее не без приятности.

Минуту оба молчали, потом толстяк спросил:

– Вы в каком университете учились?

– В Принстоне.

Толстяк как-то сразу оживился. Выражение его очков слегка изменилось.

– У меня сын был в Принстоне.

– В самом деле?

– Может быть, вы его знали. Его звали Джесси Ферренби. Он убит во Франции, в прошлом году.

– Я очень хорошо его знал. Могу даже сказать, что он был одним из моих ближайших друзей.

– Он был… хороший мальчик. Мы с ним были очень дружны.

Теперь Эмори заметил сходство между отцом и погибшим сыном, и ему уже казалось, что он с самого начала уловил в лице толстяка что-то знакомое. Джесси Ферренби, тот, что завоевал корону, которой он сам домогался. Как давно это было. Какими они были детьми, лезли из кожи вон ради синих бантов…

Автомобиль замедлил ход у въезда в обширное владение, обсаженное густой изгородью и обнесенное высокой железной оградой.

– Может, заедете ко мне позавтракать?

– Большое спасибо, мистер Ферренби, но я спешу.