– Да, конечно, бывает-с… У нас в Питере чудеса запрещены, а то, сделай милость, сколько угодно. У нас сейчас, например, городовой – и все кончено…

– Кончено? – удивлялся Федор Евсеич. – Значит, и тетка Матрена не погорела бы?

– Ни-ни… у нас строго. «А, ты желаешь гореть – пожалуйте в участок!» И ни-ни…

Мишук сбегал еще с чайником за кипятком. Павел Митрич предался детским воспоминаниям и сразу напутал, когда заговорил о сясьской рыбе.

– Какая у нас рыба? – оговорил его Федор Евсеич с улыбкой сожаления. – Так, плотва иногда попадает, окуньки мелкие да щука… Наша вся рыба в устье, где пески. И наша рыба – самая дорогая; лосось, форель… Даже и сига мало. Это у Волхова ловят сига, да около островов, у Валаама. Наша рыба – первый сорт.

Оглядевшись кругом, старик с грустью прибавил:

– Только и нашей дорогой рыбе пришел конец…

– Неужто всю выловили?!.

– Где выловить – озеро-то, слава Богу, велико. А лиха беда в том, что наши рыбаки все начали продаваться купцу. Что поймал, то и подавай купцу… Значит, в том роде, как ренда… Живем у самой рыбы, а у себя на берегу фунта не купишь. Вся рыба в Питер заарендована еще с зимы. Она, значит, еще в озере ходит, а уж под нее задатки рыбакам дадены. Потом крупные купцы рыбные завелись, которые вот какие точи выстроили: тыщ на сорок одной снасти у такого купца, и лучшие места откуплены.

– Ну, а вы как?

– А мы, значит, бочком, где мало-мало поманит, – тут и промышляем.

Федор Евсеич тяжко вздохнул и только махнул рукой. Ему не хотелось говорить при Мишутке, и он его под каким-то предлогом выслал на берег. Налив гостю чаю, старик еще раз вздохнул и проговорил:

– Пряменько тебе сказать, Пал Митрич, так даже как будто и понятия не стало. Что, значит, и к чему… Вот я при Мишутке даже и выговаривать не хочу. Дело такое подходит, что по древности лет я еще доживу по-прежнему, а как будут жить другие протчие народы – ума не приложу.

– А что такое случилось? – спрашивал Павел Митрич, не понимая, в чем дело.

– Да уж, видно, так все одно с одним… Прежде-то жили – ничего, а теперь – день прожил, и слава Богу. Вот ты обрадовался своему деревенскому хлебушку, – и ему пришел конец. Которые еще займаются по крестьянству, так сперва его продадут, а потом его же обратно покупают… Разве это порядок? На заработки потянул народ, который ищет легкого хлеба…

III

Второй чайник был уже пуст, и Павел Митрич вынул серебряные часы.

– Ого, засиделся я у тебя, дядя… Пора мне на работу…

– Да, у тебя того… действительно, работа, – заметил с улыбкой Федор Евсеич. – Поди, к вечеру-то поясницу вот как ломит, да и руки вымахаешь с ножницами.