– Вот видите, какие у вас нехорошие мысли. Раньше смерти никто не умрет, а вот о девочке-то вы нехорошо сказали… Ах как нехорошо!

– А если это правда? Знаете, я постоянно думаю о ней, и мне кажется, что мы сделали ошибку. Каролина Карловна тогда была права… Росла бы Наташа в своей деревне и выросла здоровою деревенскою девушкой. Ведь есть хорошие деревенские девушки… А потом вышла бы замуж за деревенского парня и была бы счастлива. Ведь это мы думаем, что только и свету в окне, что жить в Петербурге… Разве это жизнь?.. Я не о себе говорю, а про нее. У меня сердце все изболелось, изныло… Иногда мне кажется, что я просто начинаю сходить с ума.

– Не нужно такие слова говорить, родная.

В конце концов «баронессе» все-таки удалось разговорить гостью, и Татьяна Ивановна вернулась домой успокоенная. Даже больше, у нее наступила реакция. Наташа крепко спала в своей кроватке, и Татьяна Ивановна долго сидела у ее изголовья, любуясь этим прелестным детским личиком. Ведь дети все хороши, потому что их не коснулась еще ни одна темная мысль, ни одно нехорошее желание. Татьяне Ивановне казалось, что она еще никогда так не любила свою девочку. Она припала к этому детскому тельцу своею головой и в таком положении забылась.

– Милая, родная… моя, моя, моя… – шептала она в полузабытье.

VII

Зима Татьяне Ивановне далась очень тяжело. После масленицы она слегла в постель. Болела голова, душил кашель, трепала лихорадка. Лечиться было не на что, и девушка лежала одна-одинешенька. Она не хотела даже послать за «баронессой», потому что ее охватило какое-то холодное отчаяние. Все равно, чем может помочь «баронесса»? А какие были ужасные ночи!.. Какие тяжелые сны и грезы!.. Татьяне Ивановне все казалось, что она опять едет в Моркотину, опять торгуется с Митрием Митричем, опять воюет за свою Наташу и опять получает один и тот же ответ: «Нет, не мама…» Девушка просыпалась в каком-то ужасе, с холодным потом на лбу, и боялась закрыть глаза, чтобы роковой сон не повторился. Он ее измучил, этот сон, как повторение одного и того же.

– Мама больна… – говорила она игравшей где-нибудь Наташе. – Тебе не жаль мамы?

– Нет.

Татьяна Ивановна отвертывалась к стене, чтобы скрыть слезы.

Прохворать целых две недели бедному рабочему человеку стоило дорого. Работа в магазине не ждет, и на ее место была нанята новая продавщица. Приходилось по выздоровлении искать нового места, а между тем все было заложено, даже подушки. Не в чем было выйти на улицу.

«Э, пусть, – с ожесточением думала Татьяна Ивановна. – Все равно!»

Через две недели она поднялась с постели и начала бродить по комнате. От болезни оставался кашель, мучивший ее по ночам, и лихорадка. За квартиру было не заплачено уже за целый месяц, кухарке за два месяца. Эта последняя положительно отравляла жизнь своим ворчаньем, грубостями и просто нахальством. И все приходилось переносить.