– Завал. Счас рвать будут.

Прохоров тоже вылез. Пошел за Пашкой.

– Поехали ко мне, Егорыч? – неожиданно предложил он.

– То есть как?

– Так. Я в Листвянке знаю председателя и договорюсь с ним насчет тебя. Я – тоже председатель. Листвянка – это вообще-то дыра дырой. А у нас деревня…

– Что-то не понимаю. У меня же в командировке точно сказано…

– Да какая тебе разница! Я тебе дам документ, что ты отработал у меня – все честь по чести. А мы с тем председателем договоримся. За ним как раз должок имеется. Что, так не делают, что ли? Сколько угодно.

– Я же не один.

– А кто еще?

– А он… – Пашка показал на Кондрата, который прошел мимо них. – Старший мой.

– А ты поговори с ним. Пусть он – в Листвянку, а ты – ко мне. Я прямо замучился без хороших шоферов. А? Я же не так просто, я заработать дам. А?

– Не знаю… Надо поговорить.

– Поговори. На меня шофера никогда не обижались. Мне сейчас надо срочно лес перебросить, а своих машин не хватает – хоть Лазаря пой.

– Ладно, – сказал Пашка.

Так попал Павел Егорыч в Баклань. Вечером, после работы, уписывал у Прохорова жирную лапшу с гусятиной и беседовал с его женой.

– Жена должна чувствовать, – утверждал Пашка.

– Правильно, Егорыч, – поддакивал Прохоров, стаскивая с ноги тесный сапог. – Что это за жена, понимаешь, которая не чувствует?

– Если я прихожу домой, – продолжал Пашка, – так? усталый, грязный, меня первым делом должна встречать энергичная жена. Я ей, например: «Привет, Маруся!» Она мне весело: «Здорово, Павлик! Ты устал?»

– А если она сама, бедная, намотается за день, то откуда же у нее веселье возьмется? – замечала хозяйка.