Не сван, а кахетинец, Виссарион, сложенный с какой-то особенной каменной прочностью, в самом деле был похож на сванскую башню. Большие ноги, большие руки, широкие плечи, большая голова на крепкой, сильной шее. Таким он был шесть лет назад, таким оставался и сейчас. Только немного полысел – и должно быть недавно, потому что одной рукой все поглаживал голову, поправляя редкие волосы, прикрывавшие лысину. Наверное, еще не привык к ней.

– Я читал его статьи, – сказал Виссарион о Гурском. – И твои. Он редко пишет, ты больше.

– А я твои стихи видел осенью в «Известиях».

– Это песня. Ее перевели как стихи, а это песня. Я написал ее на фронте на собственную музыку. Несколько раз ездил на фронт начальником фронтовых бригад. Я теперь служу в нашем комитете по делам искусств. – Виссарион вздохнул так, что Лопатин невольно улыбнулся.

В былые годы Виссарион не очень-то любил служить; говорил, что служба не дает ему писать стихи, почему-то они приходят в голову по утрам, как раз когда надо идти на службу.

– Как Тамара, как дети? – спросил Лопатин, когда через две двери на кухне послышались женские голоса.

– Все здоровы, – сказал Виссарион. – Сейчас я позову Тамару. Мы сегодня с ней первый день совсем одни в этой квартире. Наши дети уехали.

И, не став объяснять, куда уехали дети, поднялся, вышел и вернулся, подталкивая перед собой жену, которая, судя по выражению ее лица, совсем не хотела сюда идти. И, только увидев Лопатина, радостно вздохнула и пошла ему навстречу, вытирая руки о фартук.

– Здравствуйте, Тамара, – сказал Лопатин, целуя ее руку.

С Виссарионом они были на «ты», а с его женой так с первой встречи и остались на «вы».

– Здравствуйте, мой дорогой, – сказала она, целуя его и лоб. – Вы даже не знаете, как я вам рада! Виссарион, негодяй, вытащил меня из кухни, ничего не сказав. Сказал только: «Сейчас я кого-то тебе покажу!» Я не хотела идти, думала, к нему кто-то по делу… Садитесь, пожалуйста, сейчас будем ужинать.

Она говорила все это с какой-то материнской одновременно и радостью и печалью. И, глядя на Лопатина, стиснув руки, незаметно для себя тихонько поламывала пальцы.

Ее прекрасное, тонкое лицо похудело и заострилось. Огромные черные глаза казались еще огромнее от набежавшей под ними синевы.

«Да, вот кто переменился за эти годы, – подумал Лопатин. – Вот на ком сразу видно, что на эту семью обрушилась война!»

– Как ваша девочка? Она теперь уже большая, – спросила Тамара, продолжая смотреть на Лопатина своими прекрасными печальными глазами.

– Скоро шестнадцать.

– А где она?