– Из Ташкента.

– А кто она?

– Заведует костюмерной в театре.

– А кто она тебе?

– В общем, сейчас все…

Редактор потер свои обалделые глаза, уставился на Лопатина и сказал:

– Понимаю. До конца войны нельзя отложить?

– Наверное, можно. Но я боюсь ее лишиться.

– А у тебя с твоей бывшей женой и формально все покончено? Я уже забыл…

– Да, и формально.

– Ну что ж, надеюсь, еще успею помочь тебе в этом деле…

Слова «еще успею» какой-то непривычностью задели Лопатина, но тогда он их не понял. Понял много позже. А тогда, хотя и запнулся об них, не переспросил, потому что сам думал о другом.

– Так или иначе, все будет сделано, если сам не передумаешь, – сказал редактор.

– Я не передумаю. Я просто должен ждать ее ответа на свое письмо.

– Теперь все?

– Все. Гурский еще не выехал обратно, не знаешь?

– Знаю. Еще не выехал! Разрешил ему на сутки задержаться в Ленинграде, с условием, что приедет с готовой заключительной корреспонденцией. А что ты за него беспокоишься? Уже не на фронте, в Ленинграде, не маленький, доберется.

– Увижу сегодня его мать, хотел ей сказать.

– Скажи, что все в порядке. Пока!

И редактор еще торопливей, чем в прошлый раз, сунул Лопатину руку. Это была его привычка прощаться с теми, кто уезжал на фронт.