– Нужен глубокий разведчик, где его найти? Вот мое горе.

– Твое горе основательное, – рассудительно сказал Иван Сударев и выплеснул из жестянки остатки слабого напитка. – Без глубокой разведки отважный дерется с завязанными глазами, а это есть абсурд.

Во время этого разговора заколебался седой от дождя ельник, осыпаясь каплями, и появились две девушки в потемневших, насквозь мокрых гимнастерках, в коротких юбках, в больших сапогах. Держа в руках винтовки с примкнутыми штыками, они вели Петра Филипповича Горшкова. Глаза у него были завязаны ситцевым платком, он шел, протянув перед собой руки. Девушки, перебивая одна другую и оправдываясь, рассказывали, что этот человек взят ими в трех километрах отсюда и непонятно, как он пробрался через секреты.

– Это жирный карась, – сказал Иван Сударев начальнику штаба. – В Медведовке я у него раз ночевал, умен и хитер, интересно, что он скажет.

Петру Филипповичу развязали глаза, девушки, перекинув за спину винтовки, с неохотой отошли от него. Петр Филиппович поднял голову, глядя на затуманенные вершины леса, вздохнул:

– К вам, собственно, я и шел, дело у меня к вам…

– Любопытно, какое у вас ко мне может быть дело, – ответил начальник штаба, пристально и холодно глядя на него. – Немцы, что ли, обижают?

– Наоборот, немцы меня не обижают… Я же десять лет отбывал наказание за вредительство.

– Вам известно, Горшков, что вот вы – незваный – пробрались сюда, но обратно трудно вам будет вернуться?

– Как же, известно… Я и шел на смерть…

Начальник штаба переглянулся с Иваном Сударевым и подвинулся на бревне:

– Да вы сядьте, Горшков, будет удобнее разговаривать. Зачем же вы избрали такой сложный способ для самоубийства?

Петр Филиппович сел на бревнышке, сложил руки под животом…

– Принял, принял в расчет, что вы мне не поверите… Податься было некуда – вчера вызвали меня и, видишь, предложили должность бургомистра… У немчиков – круговая порука, вот и меня решили связать преступлением: в понедельник должен быть при казни двух ваших партизан…

Евтюхов не усидел на бревне.

– Фу-ты, черт!

У него даже брови перекосило, когда, став перед Петром Филипповичем, он сверлил глазами его непроницаемые щелки.

– Сядь, это всегда успеешь, – сказал ему Иван Сударев. – Продолжайте, Горшков, мы вас слушаем.

– Наперед вот что хочу вам сказать: действительно, я был вредителем и осужден правильно. Ни в какой организации не состоял, это мне пришили, – но – был зол, и все… Не верил, что мои дети будут жить хорошо, в достатке, в довольстве… Что я, старик, умру со светлым сердцем, простив людям, как полагается… Что похоронят меня с честью на русской земле… Не было у меня прощения… Ну, там связался с одним агрономом. Дал он мне порошки… Подумал, подумал – коровы, кормилицы, лошадки, – чем же они виноваты? Эти порошки я выбросил, этого греха на мне нет. Агроном-то все-таки попался и на допросе меня оговорил… А я молчал со зла: ладно, ссылайте…