Василий Алексеевич покачал головой. Рука, которой он опирался на постель, дрожала.

– Слабость… проклятая, – с трудом пробормотал он.

Еще прежде, в передней, я объяснила Лене, что Митя – врач, и она как-то бледно, бессознательно улыбнулась, когда Митя пошутил, что он всегда является кстати. Теперь она умоляюще смотрела на него (Митя ласково уложил больного и сел подле его постели), и мне стало страшно, когда в этом измученном взгляде мелькнула надежда. Шепотом она попросила у Мити разрешения остаться. Он покачал головой.

– Ради бога!

– Нет, нет.

Я увела Лену.

Было половина одиннадцатого, когда мы ушли от Быстровых. Больной уснул, сказав Лене, что, если бы его прежде лечили такие врачи, он давно избавился бы от этой несносной желтухи. Выходная дверь была заперта, и дворничиха, которую Митя насилу поднял с постели, узнав, из какой квартиры, спросила сочувственно:

– Ай скончался?

Молча мы вышли на Международный, пустой и темный. Ночной ветерок мягко нес по мостовой первые желтые листья. Пролетка стояла у аптеки, в окнах которой сонно просвечивали цветные шары.

– Я подвезу вас.

– Спасибо.

– Извозчик!

Мы сели. Я спросила Митю о положении больного, и он ответил сумрачно:

– Проживет несколько дней.

– Так это не желтуха?

– Нет. Вы помните симптом Курвуазье? У него рак поджелудочной железы – и, очевидно, глубокий, с метастазами, потому что поражена и печень.

– Вы сказали Лене?

– Зачем? Она все понимает. Хорошая девушка, – прибавил он задумчиво.

– Очень.

Мы помолчали.