– Не поздно. Я позвоню.

Но он все-таки позвонил сам, хотя к телефону могла подойти Глафира Сергеевна.

– Не отвечают?

Он бросил трубку:

– А что сказал Митя?

– Я ничего не успела спросить. Он сразу же уехал.

Окно в комнате было открыто, и, когда Андрей погасил свет, почему-то сильнее стала чувствоваться свежесть осенней ночи.

– Ты говоришь, он был расстроен?

– Да, очень. Мне так жаль его.

– Мне тоже.

Тяжелая машина с железным лязганьем прошла по Ленинградскому шоссе.

– Ты не представляешь себе, как она сегодня вела себя, – сказала я, чувствуя, что мое пылкое желание немедленно рассказать Андрею о поведении Глафиры Сергеевны прошло и что мне гораздо больше хочется спать, чем говорить о том, что мы, в сущности говоря, давно уже знали. – Пришла с Крамовым и весь вечер командовала. И знаешь что? Она поумнела.

Андрей засмеялся.

– Что же ты, Татьяна? – сказал он. – Меня разбудила, а сама уже спишь. Нет уж, тогда давай разговаривать.

Кто-то прошел под окном, но у меня были закрыты глаза, и я догадалась об этом не по шагам, а по тени, косо скользнувшей по потолку, по стенам. Но тень скользнула не наяву, а во сне.

– Ох, прости, совсем забыл, – сказал Андрей, когда я уже совсем засыпала. – Тебе звонил из Рыбтреста Климашин.

Климашин был заместителем директора Рыбтреста.

– Просил передать, что договорился с наркомом о твоей командировке.

– Что такое? – Я открыла глаза. – О какой командировке?

– В Баку или в Астрахань. Он сказал, что тебе предоставляется выбор.