…Лена позвонила вечером и сказала, что Катя чувствует себя плохо.

– Но что же все-таки с нею?

– В том-то и дело, что ничего не понять. Налетов уже давно нет. А температура высокая.

– Что же врач говорит?

– Говорит: надо ждать.

И мы заговорили о другом. Впрочем, другое – это был все тот же наш крустозин. Лена уже знала о нашей удаче от Виктора, который зашел к Рубакиным после работы.

– В общем, ты не волнуйся. У Павлика в прошлом году после ангины тоже долго держалась температура.

– Я не волнуюсь.

Но наутро она пришла в институт такая бледная и подавленная, что не было человека, который бы не спросил, что случилось.

– По-видимому, общее заражение крови.

– Да что ты говоришь! Не может быть! Откуда?

– После стрептококковой ангины.

– Сделали анализ крови?

– Да. Кровь стерильна. Но врач говорит, что это еще ничего не значит.

В течение дня она несколько раз звонила Катиному отцу, и вся лаборатория уже знала о девочке, заболевшей общим заражением крови, тем самым заражением крови, которое вызывается гнойными микробами, столько раз таявшими на наших глазах под действием крустозина.

– Вот был бы у нас устойчивый препарат, – сказал Коломнин со вздохом.

Лена быстро взглянула на него, потом, широко открыв глаза, – на меня. Я промолчала.

Вечером я поехала к Лене и нашла ее у Стогиных, в полутемной комнате, у постели, на которой, закинув ручки и тяжело дыша, лежала Катенька. Высокий человек в военной форме шагнул мне навстречу. У него было хорошее лицо с темными, сдвинутыми у переносицы бровями. Это был Стогин.

Прошло несколько дней, и положение оставалось тяжелым, а между тем что только не делали с этим бедным, худеньким, измученным телом!..

Поздним вечером мы с Коломниным сидели в лаборатории, когда дежурный позвонил и сказал, что меня хочет видеть какой-то военный. Я спустилась в вестибюль.