Прежнего добродушно-лукавого, любящего цветы, легкий отдых, легкую беседу с друзьями Николая Васильевича теперь трудно было узнать в старом, сгорбленном человеке с пожелтевшим, исхудалым лицом. Бородка его тоже пожелтела и стала редкая, длинная. Глаза смотрели пристально, с неподвижным выражением. Он умолкал подчас во время оживленного разговора, и чувствовалось, что его томит в эти минуты невеселая дума…

– Неужели это правда о Догадове? – спросил Виктор, возвращаясь к новости, о которой я знала уже давно и которая его поразила. – Какой негодяй!

Летом 1942 года Догадов оказался – при каких-то темных обстоятельствах – на оккупированной территории и выступил по радио с клеветнической речью.

– Татьяна Петровна, неужели правда?

– А вы думаете, Витя, что я должна знать больше других? Очевидно, правда.

– Какой позор!

Я сказала, что Догадов всегда казался мне фальшивым.

– Эта корректность, этот ровный голос, эта видимость объективности, а на деле ненависть, от которой он, должно быть, задыхался наедине с собой. Не помню, где я читала: «Мертвые, которые считают себя живыми только потому, что видят свое дыхание в холодном воздухе». Это о нем.

– И довольно о нем, – сердито сказал Николай Васильевич.

Последнее время Виктор работал уполномоченным Наркомздрава по Средней Азии, и теперь было необходимо, чтобы Заозерский позвонил наркому насчет возвращения Виктора в наш «филиал». Я попросила, Николай Васильевич обещал, а потом разговор снова уткнулся в эту, как будто немного отравившую всех, историю с Догадовым.

– Интересно, что думает об этом Валентин Сергеич? – сказал Виктор. – Должно быть, расстроен? Как-никак, а ведь Догадов его ученик. И ближайший.

– Еще бы не расстроен, – сказал Николай Васильевич. – Впрочем, знает ли он? На днях он уехал в Лондон.

– Зачем?

– Очевидно, хочет изумить своими достижениями мировую науку, – сильно покраснев, сказал Виктор.

Заозерский внимательно посмотрел на него:

– Подрос ваш воспитанник, Татьяна Петровна.

– Да, подрос. Впрочем, у него с Крамовым счеты. Правда, Витя?

– Да. Но не личные счеты.

Мы помолчали.

– Ну-с, это дело особое, – сердито теребя бородку, возразил Заозерский. – И к тому, что сделал подлец Догадов, ни малейшего отношения не имеет. И я к Валентину Сергеевичу симпатии не питаю. Больше того, должен сознаться, что подчас в его присутствии испытываю нечто подобное тому, что испытывает человек при виде скорпиона, который может его ужалить. Но на грязное предательство он не способен. И довольно об этом.