Впрочем, в то утро воскресного дня я занималась не наукой, а стиркой. Котел с бельем стоял на раскаленной докрасна «пчелке», поперек комнаты была протянута веревка, на которой висели наволочки, полотенца и другое белье, которое я, пожалуй, не развесила бы так картинно, если бы поджидала гостей.

В комнате было жарко, и я выехала со своим корытом в переднюю. Длинная белая лента пара тянулась на лестницу через приоткрытую дверь.

Кто-то постучал, должно быть, соседка, – она всегда почему-то стучала не в дверь, а в стенку около двери. Я крикнула не отрываясь:

– Открыто, войдите!

И прежде чем успела опомниться, высокий военный в фронтовой шинели шагнул через порог и расцеловал меня в обе щеки.

Это был Репнин, постаревший и поседевший, но по-прежнему шумный, самоуверенный, с широкими движениями, с победоносным хохотом, от которого звенело в ушах.

Невозможно было вести его в нашу комнату, увешанную мокрым бельем, и, предупредив, чтобы Данила Степанович не снимал шинели, я устроила чай в нашей холодной парадной столовой. Изо рта у нас шел пар, но зато чай был хорош – тот самый крепкий и сладкий «морской» чай, который некогда меня научил варить тот же Данила Степанович.

– Ну, рассказывайте же! Где вы и что вы? В армии?

– Как видите.

– Танкист?

– Так точно.

– Больше, стало быть, не прокладываете дороги?

Репнин поджал губы и покрутил головой:

– Как сказать! Другое оружие и другие дороги.

– Где Машенька? Как это получилось, что мы не переписывались так долго?

– Мы с Машей не раз собирались написать вам. Да как подумаешь… Ученый человек, доктор наук! Помнит ли? Может, у нее таких, как мы, сотни две друзей? Или три? Не со всеми же вести переписку?

– Как вам не стыдно!

– Шучу. Маша – в эвакуации, в Кунгуре.

– Здорова? Как сын?

Это было последнее, что я знала о Репниных, – что у них родился сын, которого назвали, как отца, Данилой.