Лучше бы он не шутил, лучше бы не улыбался так робко! Я тоже улыбнулась и встала, чтобы поговорить с врачом.

Данила Степаныч не вскрикнул, не застонал, когда солдаты переносили его в машину – не санитарную, а обыкновенную грузовую, покрытую натянутым на каркас полотном, в котором было слюдяное окошко. И потом, когда мы выехали и машину стало подбрасывать на неровных, уложенных из хвороста гатях, он молчал и только крепко сжимал мою руку.

– Вы расскажете ей, Татьяна? – Он сказал это громко и повторил, чтобы я не подумала, что он бредит.

– Кому?

– Машеньке.

– Вы ей сами расскажете.

– Хорошо, я сам. Но и вы.

– Непременно. Вы увидите ее прежде меня.

– Конечно. Но все-таки. Вы поможете ей?

– Полно, Данила Степаныч.

– И детям. Боже мой, детям.

Он сжал зубы, но не заплакал, а только скорбно покачал головой.

– Ладно. Где Андрей Дмитрич? На фронте?

Я ответила:

– Да.

– Я тогда в Москве его статью прочитал и потом все перелистывал газеты – не встречу ли снова?

– Он не писал последнее время.

– Не писал? Что вы так пригорюнились, Татьяна? Расскажите мне что-нибудь.

– Хорошо, Данила Степаныч.