– Григорий Григорьевич, а в Сталинграде, когда вы с папой работали, была малярия? – спросил Павлик.

– Нет.

– Григорий Григорьевич, а что он сейчас делает в Сталинграде?

– Фью, что делает! Там, брат, хватает работы.

– А почему же он не может приехать хоть на несколько дней?

– Ну, как же он приедет, голубчик, – мягко сказал Григорий Григорьевич, – если без него там сразу все вверх ногами пойдет? Тебе шах, между прочим.

– Я вижу.

«Догадывается. Смутно чувствует, что от него что-то скрывают, – продолжала я думать. – Почти не спрашивает меня об отце – как будто понимает, что мне особенно трудно сказать ему правду».

Позвонил телефон, я сняла трубку и не сразу узнала Коломнина: у него был непривычно бодрый и даже легкомысленный голос.

– Дела на ять, – весело сказал он. – И кроме того, не все же заниматься делами!

– Иван Петрович, что случилось? – Признаться, мне пришло в голову, что наш вечно хмурый, сумрачный Коломнин хватил лишнего. Это случалось с ним последнее время.

– Со мной? Решительно ничего, дорогая Татьяна Петровна. Вы лучше спросите, что с так называемым Скрыпаченко!

– А что со Скрыпаченко?

– То самое.

– Арестован?!

– Нет еще, к сожалению, но вроде. Исключен из партии – это во-первых. Уже не директор Института профилактики – это во-вторых.

– Быть не может!

Григорий Григорьевич вскочил, подбежал ко мне, и, прикрыв трубку ладонью, я торопливо сообщила ему необычайную новость.

– Это верно?

– Как пуля. Я хочу сказать, он вылетел, как пуля. Вам это нравится?