— Зачем? — спросил я.

От запаха Фрэнни у меня закружилась голова.

— Лилли опубликуют! — сказала Фрэнни. — Нью-йоркский издатель действительно решил купить ее книгу!

— За сколько? — спросил я, с надеждой, что этого будет достаточно. Возможно, это наш билет из Вены, билет, которого отель «Нью-Гэмпшир» никогда нам не купит.

— Господи Исусе! — сказала Фрэнни. — Твоя сестра добилась литературного успеха, а ты спрашиваешь: «За сколько?» Ты прямо как Фрэнк. Именно это спросил и он.

— Рад за него, — сказал я.

Я все еще дрожал; я искал проститутку, а нашел собственную сестру. Она тоже не даст мне уйти.

— Где ты был? — спросила Фрэнни, откидывая волосы с моего лба.

— С Фельгебурт, — ответил я, смутившись.

Я никогда не врал Фрэнни.

Фрэнни нахмурилась.

— Ну и как? — спросила она, все еще волнуя меня, но как сестра.

— Не очень, — сказал я и отвернулся от Фрэнни. — Ужасно, — добавил я.

Фрэнни обняла меня и поцеловала. Она хотела поцеловать меня в щеку (как сестра), но я повернул голову, хотя и хотел отвернуться, и наши губы встретились. Вот и все, ничего больше и не потребовалось. Это был конец лета 1964 года; внезапно наступила осень. Мне было двадцать два, а Фрэнни — двадцать три. Наш поцелуй продлился очень долго. Здесь нечего сказать. Она не была лесбиянкой, она все еще писала Младшему Джонсу и Чипперу Доуву, и я никогда не был счастлив с другой женщиной, никогда, до сих пор. Мы стояли на улице, в стороне от света, отбрасываемого неоновой вывеской, так что никто в отеле «Нью-Гэмпшир» не мог нас видеть. На несколько минут мы перестали целоваться, когда на улицу кубарем выкатился клиент Иоланты, и опять перестали, когда услышали Визгунью Анни. Через некоторое время ее ошалевший клиент тоже показался на улице, но мы с Фрэнни все стояли на Крюгерштрассе. Немного позже ушла домой Бабетта. Потом направилась домой Иоланта, прихватив с собой Черную Ингу. Визгунья Анни выходила и входила, выходила и входила, как прилив и отлив. Старина Биллиг, проститутка, перешла улицу и села дремать за столиком в кафе «Моватт». Я повел Фрэнни по Крюгерштрассе. А потом повернул с ней к Опере.

— Ты слишком много думаешь обо мне, — начала было Фрэнни, но даже не потрудилась закончить.

Мы еще раз поцеловались. Опера рядом с нами была все такой же огромной.

— Они собираются ее взорвать, — прошептал я своей сестре. — Оперу, они собираются ее взорвать. — Она не вырывалась из моих объятий. — Я тебя ужасно люблю, — сказал я ей.

— Я тоже тебя люблю, черт подери, — сказала Фрэнни.

Хотя в воздухе уже пахло осенью, мы простояли там, охраняя Оперу, пока не начало светать и не появились люди, спешащие на работу. Нам, во всяком случае, идти было некуда, и мы даже не догадывались, что нам делать.