Тема мечты и действительности, столь близкая писательнице, находит новое воплощение в рассказе «В школе». Мечта о волшебном живет в сердце каждого человека, тем более ребенка. Правда, в отличие от взрослого, ребенок готов поверить любой, подчас самой необузданной фантазии, а поверив в ее реальность, проверить, так ли это на самом деле. В этом смысле детская психика — трепетно впечатлительная, еще не испорченная взрослым скепсисом, — отличнейшая «опытная колба» для писателя, стремящегося изучить тайники человеческой души. В рассказе Мари Саат две героини: отличница, пай-девочка Инга и замарашка, непоседа и выдумщица Эстер. Но в упорядоченном, слишком уж стерильно-благочинном мире Инги, где все раз и навсегда четко разложено по полочкам, нет места для фантазии, воображения, выдумки — всего того, чем в изобилии начинена Эстер. Как и пуделю из предыдущего рассказа Мари Саат, Инге скучно в ее положительном мире, она легко дает Эстер увлечь себя за собой — пусть даже фантазии этой девочки кажутся ей, согласно  е е  логике вещей, поначалу абсурдными. И возникает непреодолимое желание проверить — а вдруг все так и есть, как говорит Эстер… Да и сама темная и неблагоустроенная каморка, где проживает школьная техничка со своей дочкой, вдруг обретает в глазах Инги необъяснимую таинственность и притягательность. Как, впрочем, и другие сокрытые от глаз учеников подсобные помещения школы — чердаки, подвалы, котельная… И пусть в итоге фантастический мир Эстер оказывается наивной выдумкой, да и сама Инга не может отделаться от неприятного чувства конфуза, — все-таки что-то сместилось в привычной для Инги шкале ценностей, она увидела, что жизнь посложнее «примерных» схем, которые внушались ей сызмальства.

В «Бутонах роз» тема мечты и действительности оборачивается уже другими, прозаически-житейскими гранями. Жила Катарина с матерью годами в уединенном домике, ничто не нарушало однообразного, размеренного и скучного их существования. Но вот в их дом пришел незнакомый мужчина, оказавшийся, как это выяснилось потом, отцом Катарины. И еще болезнь матери, вскоре сведшая ее в могилу. Отец подарил как-то матери розовые лаковые туфли, красивые и так приятно пахнувшие, что мать сравнила их с бутонами роз… И в глазах девушки эти туфли, которых мать ни разу не решилась надеть при жизни, стали словно бы символом чего-то сказочно-прекрасного, какой-то иной, бесконечно далекой от их повседневных забот и трудов жизни. Настолько прекрасного, что к туфлям и прикоснуться-то боязно… На ноги матери эти туфли надели уже в гробу. Мечта, предмет вожделений, вознесенный фантазией девушки, неожиданно оборачивается печальной реальностью.

«Катастрофа» Мари Саат — пожалуй, наиболее сложное из созданных ею до сих пор произведений. Неоднозначен Олев — герой этой повести. Не всегда понятны мотивы его поведения, неожиданны поступки с непредсказуемыми последствиями. Можно было бы, наверно, истолковать «Катастрофу» как произведение, в котором писательница задалась целью критически рассмотреть образ этакого современного интеллектуального эгоиста, разоблачить негативные нравственные явления в среде студенческой молодежи. Не спорим, возможна и такая интерпретация, и читатель, воспринявший «Катастрофу» именно так, будет, конечно, по-своему прав. Весь вопрос, однако, в том, т о л ь к о  л и  т а к  следует толковать произведение Мари Саат, только ли этим, отмеченным нами «срезом», оно, это произведение, исчерпывается. И если взглянуть на «Катастрофу» в более широком жизненно-литературном контексте, то станет очевидным, что повесть Мари Саат, ее характеры и конфликты сложнее, многозначнее укладывающегося в привычную схему нравственного развенчания молодого современного «интеллигентного» негодяя.

Новый, еще мало изученный писателями тип персонажа заявил о себе в литературе современного этапа, пожалуй, начиная с героев «Маленьких романов» Энна Ветемаа — таких, как Свен Вооре из «Монумента» или Яан из повести «Яйца по-китайски». О них хорошо сказал московский критик А. Бочаров: «Авторское отношение к (таким. — Н. Б.) героям не сводимо ни к безоглядному изобличению, ни к сатире, ни к гротеску, как то несколько спрямленно полагают некоторые критики. Эти (т. е. ветемааские и подобные им. — Н. Б.) повести никак не назовешь бесхитростно прозрачными, наглядно нравоучительными. Перед нами сложное психологическое состояние, душевный кризис, из которого может быть разный выход в будущее». К тому же типологическому ряду, что и «Маленькие романы» Э. Ветемаа, всесоюзная критика уже неоднократно относила и такие широко известные произведения Юрия Трифонова, как «Предварительные итоги», «Другая жизнь», а также романы «предварительных итогов» писателей восточноевропейских стран социализма Е. Ставинского, Г. Канта, Г. де Бройна. Наверно, было бы известным «спрямлением» слишком уж близко уподоблять «Катастрофу» Март Саат и ее молодых героев названным романам Энна Ветемаа и их далеко уже не первой молодости персонажам. «Катастрофа» Мари Саат намного камернее, интимнее по самому характеру своей проблематики, миру мыслей и чувств юных героев, связанных преимущественно с любовным «треугольником»: Илона — Олев — Сирье. Однако при всех различиях общее видится в нацеленности писателей на сложного, неоднозначного современного героя, в стремлении исследовать не только лежащие на поверхности, но и сокрытые пружины его поведения, рассмотреть его в состоянии душевного кризиса.

Нет спору, слишком уж малосимпатичным открывается нашему взору образ Олева на первых страницах повествования: юнец, мнящий себя «сильной личностью», уверовавший в свою незаурядность, для которого «женщины и фотография — суть оба лишь развлечения». Но постепенно раскрывается внутренняя сложность этого юноши, давшая критикам основания утверждать, что «Олев не карьерист. И вовсе не порочный от рождения человек» (П. Лиас); «Было бы неверно считать Олева карьеристом. Дело обстоит сложнее» (Э. Михкельсон). Выясняется, что не карьера ради карьеры является его жизненной целью, а достижение ее ради того, чтобы совершить что-то значительное в жизни — к такому выводу Олев приходит через умозрительные заключения, возможно, и переоценивая собственные способности, но, как наблюдательный, способный и критичный по складу ума человек, видя и предпосылки для реализации такой жизненной программы. Есть у него не только высокомерие, но и умение верно подмечать житейские и людские недостатки.

Олев холоден и рассудочен, эгоистичен в любви, не выдерживает по-настоящему, с достоинством испытания любовью, скажем откровенно — не по-мужски реагирует на превратности любви, обнаруживая все более и более двойственность своей натуры. Выношенная им в мозгу линия жизненного поведения неизбежно вступает в противоречие с общепринятыми нравственными ценностями, «сильная личность», каковой он мнит себя в своем сознании, на поверку так и не состоялась, роль ее оказалась ему не по силам. Из кризисного состояния, в которое Олев попадает в конце повести, возможен, очевидно, р а з н ы й  выход в будущее.

Повесть «Как быть с матерью», пожалуй, наиболее открыто социальное из произведений Мари Саат. Напоминающая отдаленно по сюжетной схеме «Последний срок» В. Распутина, как, впрочем, и по основной расстановке действующих лиц — с одной стороны, урбанизировавшиеся взрослые дети, с другой — их проживающая в деревне старушка-мать, — повесть Мари Саат тем не менее существенно отличается от распутинской своими проблемными акцентами. В самом деле, ведь здесь идет речь о проблемах, порожденных современным научно-техническим прогрессом и урбанизацией, — проблемах, предстающих перед нами в своем житейском выражении, — нерешенных, но требующих так или иначе своего конкретного решения. Ежевоскресные поездки в деревню детей к матери давно уже стали для них тягостной обязанностью — у них и в городе дел по горло, каждый из них единоборствует с бесчисленными бытовыми заботами, и было бы, наверно, оптимальным для всех решением, если бы старушка-мать перебралась насовсем в город, где она могла бы нянчить внуков и помогать детям по хозяйству. Отпала бы и необходимость в ежевоскресном «ритуале» поездок в деревню. Но — и в этом-то вся загвоздка — не желает мать расставаться с деревней и, пока хватает сил и здоровья, готова продолжать нелегкий деревенский труд. Возможно, в этом сказывается традиционная приверженность эстонского крестьянина к земле и крестьянскому хозяйству, о силе которого писали многие классики эстонской литературы — от Таммсааре до Сирге. Однако в нынешних условиях такая приверженность, доходящая у матери до фанатизма, кажется несколько анахроничной. С другой же стороны, продолжая оставаться в деревне и не соглашаясь перебраться к детям в город, мать сохраняет независимость от них — и в этом смысле ее даже можно понять. Хотя писательница избегает открыто выражать свое отношение к тем или другим персонажам, воздерживается от эмоциональных оценок, положительность матери не может не бросаться в глаза — особенно при сопоставлений с ее детьми — городскими интеллигентами, оторвавшимися от земли и природы, здорового крестьянского труда и погрязшими в мелочных житейских заботах. Не случайно одна из первых рецензий на повесть Мари Саат так и называлась: «Как быть с нами самими?»