Кара глянула на него и изобразила на лице хорошо отрепетированную презрительную усмешку.
– Какие именно? – спросил я.
– Похоже, мы не можем найти общий язык.
– Ну вот еще! – вмешалась Кара. И яд в ее голосе заставил бы содрогнуться даже бывалую гадюку. – Ничего подобного, папа!
– Но ведь мы действительно в последнее время постоянно ссоримся.
– И что с того?
– А то, что это не нравится ни мне, ни твоей маме, и я уверен, что и тебе тоже…
– Если бы мама не вела себя как последняя
Я видел, что Кара начинает заводиться. По моему опыту, тринадцатилетние девочки – словно динамит, долго лежащий на солнце: через какое-то время из него начинает сочиться нитроглицерин, так что достаточно небольшого толчка, чтобы все взлетело на воздух.
– Пожалуйста, не говори так о своей матери, – сказал Питер.
У большинства из нас эти слова не вызвали бы острой реакции: Питер произнес их твердо, но спокойно. Он не ругал дочь, не угрожал, не повышал голос. Он сказал «пожалуйста». Однако ничто из этого не имело значения, поскольку Кара искала лишь повод – и этот годился не хуже любого другого.
– Да пошел ты! – завопила девочка, вскакивая с кресла и заливаясь слезами. – Ты точно такой же, как она! Ты всегда принимаешь ее сторону, а меня никогда не слушаешь! Ну и катись тогда! Я не обязана оставаться и выслушивать все это!
И прежде чем Питер успел вставить хотя бы слово, она вылетела из комнаты, шваркнув дверью так, что стена затряслась.
Несколько мгновений мы сидели, ожидая, пока вокруг нас уляжется пыль – как в буквальном, так и в переносном смысле. На лице Питера появилось выражение, которое мне за годы практики доводилось видеть множество раз: смесь неловкости и смятения.
– Вы знаете, почему напалм так называется? – спросил я.
(Вот один из приятных моментов работы с мужчинами: им не нужно объяснять, что такое напалм.)
– Прошу прощения?
– Напалм. Вы знаете, откуда взялось это название?
Питер покачал головой.