Я же глупо уставился на дыру в своих поношенных найках. Наверное, порвались, когда эти два братка паковали меня при первых лучах солнца.
Пауза определённо затянулась.
— Максим… Грачёв… из рода Грачёвых, — по-прежнему монотонно повторил юрист, — возьмите конверт и ознакомьтесь с волей покойного.
Я оторвал глаза от ботинок.
Двоюродный братец. Двоюродная сестричка. Прочая родня, ближняя и дальняя, чьи однотипные физиономии сливались в моём воображении в единую массу, густую, как заварной крем. Вся основная ветка рода глядела на меня с нетерпеливым раздражением, даже не пытаясь его скрыть.
Ладно. Я вздохнул.
Перед петлей не надышишься.
Шагнув вперёд, я потянулся за конвертом…
Но рука дяди-кашалота оказалась быстрее.
Ох. Дядя Больжедор. Я, конечно, понимаю — ты наконец-то дождался дедовой смерти, взошёл на его место, унаследовал власть и всё такое. Но к чему этот цирк? Мог бы и сразу забрать конверт, а не выжидать момент, чтобы показательно выдернуть его у меня из-под носа.
Впрочем, на меня Больжедор уже не глядел; жадно впившись пальцами в алый конверт, он принялся небрежно рвать его сбоку. Его пухлые щёчки, давным-давно похоронившие под собой скулы, взволнованно подёргивались при каждом новом движении. Наконец, дядя почесал свою козлиную бородку — единственное, что отдувалось за всю растительность на его голове — и развернул документ.
Мелкие глазки забегали по строчкам.
Я внимательно наблюдал за ним.
По мере того как дядя читал бумагу, его морщины становились все глубже, тонкие губы втягивались под самое небо, а широкие ноздри принялись трепетать как нераскрытый парашют.
Несколько раз мне уже приходилось видеть эту гримасу. Я расслабился.
Так дядя улыбается.
Ну а после того, как по помещению хрипло разнеслось то ли кряхтение сутулой псины на обочине, то ли карканье кастрированной вороны, я понял, что не ошибся.
Всё верно — дядя заливисто рассмеялся.
Прочее семейство исподволь обменивалось недоумевающими взглядами; в дальних рядах кто-то о чём-то тихо переговаривался…
Я же уже понимал: мне ничего не угрожает.